— Ну всё, это уже за гранью. Или я, или твоя мать, Дим. — Ирина не кричала. Она говорила шепотом, но от этого в комнате стало холодно, как будто кто-то открыл форточку в январе.
— Да ты с ума сошла, — оторопело отозвался Дмитрий, заправляя рубашку в джинсы. — Ты что, всерьёз сейчас ставишь ультиматум из-за разговора по телефону?
— Разговора? Она снова спрашивала, сколько я получаю. А потом сказала, что ты мог бы делать ремонт в её ванной, если бы я тебе хоть копейку отдавала. Ты слышал? В её. Ванной.
Дмитрий сел на край дивана и уставился в пол, как в бездну. Он понимал, что сейчас нужно сказать что-то… что-то правильное. Только он забыл, как это — быть правильным между двух женщин, у которых слово «тактичность» вызывает нервный тик.
— Ну она просто волнуется… — начал он, но Ирина вскинула руку, как учительница, когда у школьника очередной бред в ответе.
— Не надо. Не надо «волнуется». Она в курсе, что квартиру я купила до брака? Что в неё вложено двадцать лет моей жизни, два года без отпуска, и ипотека, которую я выплатила в одиночку, пока ты собирал «стартап» с Витьком?
— Ира, ну ты сама знала, что у нас тогда было сложно. Я не виноват, что…
— Что у тебя в тридцать пять бизнес-план был в тетрадке в клеточку, а мама до сих пор гладит тебе трусы?
Он вскочил.
— Не смей говорить о ней в таком тоне!
— А в каком? В том, в каком она считает, что ты до сих пор её маленький сыночек и должна быть благодарна, что она меня вообще к тебе подпустила?
Началось всё с холодильника. Именно с него, и не иначе.
Холодильник, как позже выяснится, был метафорой брака: с виду — приличный, но внутри — буря непонимания и холодное молчание. Один майский вечер Ольга Ивановна приехала «просто посмотреть, как вы тут». С баулами. С домашними голубцами. И с большой претензией на приватизацию кухни.
— У вас тут кефир воняет. Всё просрочено. Как вы вообще питаетесь?
Ирина в тот день работала с утра, стояла в пробке, спорила с подрядчиком по новому проекту, и думала только о душе и пижаме. А вместо этого — ревизия холодильника под строгим взглядом женщины, которая держит половину кладовки в своем сарае в Мытищах под советский фарфор «на наследство».
— А ты, Димочка, до сих пор худой. Она тебя не кормит, наверное?
Ира сжала зубы. Три. Два. Один. И взорвалась.
— А может, хватит уже считать, что ты всё про нас знаешь? Может, тебе табличку дать с нашими доходами, расходами и расписанием секса?
Ольга Ивановна всплеснула руками, как в сцене из старой мыльной оперы.
— Вот! Вот и настоящая ты, Иринка. А я сразу говорила, что она тебе не пара. Холодная, злая, с карьерой в голове. А семья? А дом? А уют?
— Да ваш уют — это как моль. Залез в шкаф и живёт. А я работаю. И я не обязана перед вами отчитываться!
Слово за слово, тарелка за тарелкой — и голубцы поехали в мусорку.
Позже, уже когда Ирина осталась одна на кухне, допивала чай и злилась на собственную истерику, Дмитрий пришёл с серьёзным лицом.
— Ты перегнула палку.
