— Сдал его в ломбард. Купил дрель. Хочу научиться сверлить сам. Не ждать, пока кто-то решит за меня, как будет выглядеть мой дом.
— Неплохо. Символично. Главное — не в стену, где газовые трубы.
Он усмехнулся.
— А ты…
— Нет, я не вернусь, — перебила она. — Но, знаешь, если вдруг решишь стать взрослым мужчиной, а не сыном своей мамы — постучись. Только не дрелью.
Они оба рассмеялись. Легко. Без злобы. Без обид.
Впервые за долгое время.
***
— Ну что, поздравляю. Теперь ты — самостоятельный. Без жены. Без машины. И без недвижимости. Прямо как в 22 года, только с ипотекой на память и грыжей на совесть. — голос Ольги Ивановны разносился по квартире как школьный звонок в последнюю четверть.
Дмитрий стоял у окна и молчал. В зубах — сигарета, в глазах — понимание, что мама, похоже, выиграла все раунды, кроме самого последнего. И вот он, этот последний, как контрольная, на которую никто не готовился.
— Мам, — начал он устало. — Ты вообще счастлива?
— Что за дурацкий вопрос? У меня пенсия, телек и варикоз. Всё, как у нормального человека.
Он выдохнул. И повернулся.
— Ты оформила на Вику дачу, машину, даже телевизор. А себе что оставила? Меня?
Она вскинула брови.
— Слушай, я тебе родила, вырастила, кормила, лечила от ангины с компрессами и малиновым вареньем! А ты… Ты привёл в дом бабу, которая даже борщ не варит, а ты за неё, как щенок!
— А может, хватит? — он повысил голос. — Может, ты мне просто дашь жить как взрослому человеку, а не как ученик, у которого контрольная по «маминой правде»?
— Не ори на мать!
— Я не ору. Я наконец-то говорю. Ты думаешь, Ирина ушла из-за денег? Нет. Она ушла потому, что я не защитил её. Потому что позволил тебе каждый вечер считать её зарплату и объяснять ей, на что ей жить.
— А ты хотел, чтобы я молчала, когда в вашем доме сорок пятый хромированный чайник?
— Я хотел, чтобы ты хотя бы раз назвала её по имени, а не «эта твоя, с ноутбуком».
Ольга Ивановна ушла в комнату. Дверью не хлопнула. Это уже было событие.
А на следующий день… Она упала. У подъезда. Подскользнулась на льду, который коммунальщики проигнорировали в полном соответствии с городским бюджетом.
Сломала руку. И чуть-чуть — гордость.
— Я к ней поехала. Не спрашивай почему, — Ирина откинулась на спинку дивана, сжимая в руках чашку с ромашковым чаем.
Оксана вздохнула:
— Ну ты мазохистка, конечно. Психологическая «Брюссельская капуста».
— Она лежала с рукой в гипсе и глазами, как у побитой дворняги. Смотрит на меня — и тишина. Ни ехидства, ни сарказма. Только… как будто её саму теперь впервые не спросили, чего она хочет.
— И?
— А я… — Ирина помолчала. — Я села рядом. Сняла пальто. И сказала: «Ольга Ивановна, давайте сыграем в маму. Только вы — дочка». Она ржала минут пять. А потом…
— Что?
— Сказала: «А может, ты мне не так уж и не нравишься, Ира. Просто ты со мной не церемонишься. Как мой покойный муж. Он тоже не позволял мне руководить всем подряд. Может, потому и любила его до последнего.»
— Вот это поворот.
