Светлана стояла у кухонного окна и смотрела, как капли дождя скатываются по стеклу. Хотелось курить, но она бросила десять лет назад, когда забеременела Машей. Сейчас бы затянуться — да так, чтобы с дымом ушли обида, усталость и… тёща.
За её спиной в кухне громыхала посуда.
— Ну это же позор какой-то! — проворчала Галина Сергеевна, заглядывая в шкаф, будто там прятали наркотики, а не тарелки. — Ножи тупые, кастрюля без ручки. А эту плитку кто выбирал, слепой человек?
Светлана промолчала. Она знала, к чему всё идёт. Тёща приехала «на пару дней», как всегда, после «важного разговора» с сыном. И теперь важный разговор, по сути, вёлся с ней — по всем фронтам: как готовит, как убирает, как с ребёнком общается, и, главное, почему до сих пор не продали эту чёртову квартиру.
— Вот скажите мне, Светлана, честно, — тёща резко повернулась, прижав к груди чайник, как гранату, — вам нравится жить в этой… коммуналке?
— Это не коммуналка, это двушка в кирпичном доме с высокими потолками, — спокойно сказала Света, не поворачиваясь.
— Скромнее надо быть! Потолки — не показатель. Это ваше упрямство мешает жить. Уж мы-то с Маратом предлагали вам нормальное жильё. Трешку на Славянке. И что?
— А что, Марат мне теперь всё сам решает? — Светлана обернулась, скрестив руки на груди. — Или вы?
— Я — его мать. И мне не наплевать, где живёт мой внук, — голос тёщи стал ледяным. — И да, Марат — глава семьи. И он сказал, что вы эту квартиру продадите.
— Он сказал это ДО того, как ушёл к вашей ровеснице. И ДО того, как начал приходить сюда раз в месяц с алиментами, будто приносит хлеб заключённому.
Галина Сергеевна шумно выдохнула, поставила чайник на плиту.
— Ты всегда была резкой. Это от недостатка воспитания. У тебя мать кто? Бухгалтер в ТСЖ? Ну, да. Всё понятно. Простите, конечно, но…
— Да, простите. Что вы приехали, например. — Светлана усмехнулась, при этом хотелось закричать, выть, уткнуться в подушку. — И плитку я сама выбирала. Мне на неё смотреть. А не вам. И не вашему сыну.
— Он хочет, чтобы Маша жила в нормальных условиях!
— Он? — Света подняла брови. — Он вчера звонил и забыл, сколько Маше лет. Сказал — семь. А ей восемь. Классик.
В это время в коридоре хлопнула дверь, и в комнату вбежала Маша. В красной куртке, с рюкзаком за спиной и мокрыми волосами.
— Мам, а можно я не буду идти на шахматы? Пожалуйста! — захныкала она, и тут же посмотрела на бабушку. — Бабушка, вы надолго?
— А ты бы хотела, чтобы я осталась, Машенька? — притворно ласково пропела Галина Сергеевна, нагибаясь к внучке.
Маша посмотрела на мать. У Светы дёрнулась скула.
— Ты же только на пару дней, — ответила девочка без тени улыбки. — Так папа сказал.
Галина Сергеевна выпрямилась, губы у неё дрогнули. Несколько секунд в кухне было гробовое молчание, только чайник шипел на плите, будто тоже завёлся с полуоборота.
