Они сидели за ужином. Свекровь снова начала разговор о детях, о смысле жизни, и о том, что «женщина без ребёнка — это как торт без крема: вроде есть, но невкусно».
— Может, ты не можешь, Катя? Ты скажи. Сейчас всё лечится. Я в клинике могу поговорить…
— Я МОГУ! — Катя вскочила. — Я просто не ХОЧУ! Не сейчас! И не с этим…
И замолчала. Потому что осознала. Она действительно не хочет. И больше — она не хочет с Валерием.
Свекровь уставилась на неё, как будто она призналась, что работает на ЦРУ и подсыпает всем снотворное.
— Ага… Вот и вылезло, — прошипела Маргарита Аркадьевна. — Тебе ж ничего не надо! Ни детей, ни мужа, ни семьи! Ты эгоистка! Я тебя раскусила давно, просто надеялась, что Валерий откроет глаза!
— Валерий глаза не откроет. Он вообще по жизни живёт с закрытыми. Особенно когда это удобно.
Валерий молчал. Даже в этот момент. И это было всё.
Ночью, пока все спали, она собрала чемодан. Взяла ноутбук, документы и свои записи. Написала записку:
«Я не торт. И не крем. Я человек. Удачи вам, мама. И тебе, Валерий. Надеюсь, она останется с тобой — навсегда».
И ушла. Не в драме. Не в истерике. Просто — освободилась. С тихим хлопком двери, как закрывается последняя глава черновика.
***
Катя сняла маленькую, пустую как желудок после отравления, студию на окраине. Шестой этаж, старая «хрущёвка», в подъезде пахло кошками и забвением, но за двадцать девять тысяч — идеально. На стенах — обои с какими-то кораблями и облезшей картой мира. На полу — линолеум, от которого веяло всем, что пережила страна с девяностых.
Но здесь был воздух. Свежий. Без запаха чужого парфюма, капусты из кастрюли свекрови и дезодоранта «для настоящих мужчин», которым Валерий исправно душился с 2007-го.
Катя сидела на полу, ела лапшу из пачки и читала свои заметки. Это был не просто дневник. Это был протокол выживания. Как женщина однажды решила выбрать себя — и выжила.
День 134. Мама сказала, что в её возрасте она уже сажала картошку, рожала и работала на двух работах. Я в своём — сижу в ванной и пытаюсь не орать, потому что зубная щётка Валеры лежит слишком близко к моей.
Она смеялась сквозь слёзы. Это был такой смех — болезненный, с хрипотцой. Как будто организм ещё не поверил, что можно смеяться без страха быть обвинённой в неблагодарности.
— Ну что, Катя, поздравляю, — вслух сказала она себе. — Тридцать лет, съёмная нора, лапша, и ты в компании самой себя. Прям сценарий для романтической комедии… где никого не трахнули.
Телефон завибрировал. Старая, стёртая аватарка Валеры — всё тот же нелепый портрет с рыбалки и удочкой.
«Катя. Привет. Ты как? Мама уехала. Давай поговорим?»
Катя смотрела на сообщение как на таракана — вроде неопасный, но трогать не хочется. Никак.
Удалить. Заблокировать. Или плюнуть в экран?
Выбрала «ничего». Вечером снова завибрировал. На этот раз — почта. Было одно новое письмо. От кого-то по имени «Маргарита Аркадьевна».
«Катерина. Прочти, пожалуйста. Это важно.»
Открыла. Там был текст. Без лишней воды. Как в школьном сочинении «Что я сделала не так?».
