И тут в кухню вошёл Иван. С порога — напряжённый, с мешками под глазами и какой-то заторможенной походкой. Видно было: разговоры не остались только на кухне.
— Маш, можно тебя? — спросил он, даже не глядя на мать.
Мария поднялась. Встала медленно, без лишней эмоции, будто знала, что сейчас будет спектакль с непредсказуемым финалом.
Они отошли в коридор. Иван закрыл за ними дверь и долго молчал.
— Ну? — спросила Мария. — Что, новая версия предложения?
— Я всё обдумал, — сказал он хрипло. — Ты права. Я… не имел права. Мы с Лёшей просто… Я повёлся. Он наобещал, нарисовал. Я… Как дурак.
Мария смотрела прямо, без смягчения. В её взгляде было и сочувствие, и усталость.
— Знаешь, Вань, я бы всё поняла. Даже риск. Даже идею. Но когда ты сидел там, в кухне, и ни разу не сказал «стоп, давайте не будем на неё давить» — я всё поняла без слов.
— Я боялся сцены.
— А я — предательства. Видишь, у нас с тобой разные страхи.
Он опустил голову. На секунду — и этой секунды хватило, чтобы Мария поняла: он не злой. Не подлец. Просто — слабый. Увы, и таких полно. Но жить с ними тяжело.
— Я поговорю с Лёшей, — пробормотал он. — Он всё понял. Откажется.
— Не надо. Уже неважно.
— Как это — неважно?
— Важно, чтобы ты понял, Вань. Что есть вещи, за которые не торгуются. Любовь, уважение. И — собственность.
Она пошла к двери. Он схватил её за руку.
— Маша, не уходи.
— Я пока не ухожу. Но и не остаюсь. Мне надо подумать. А тебе — решить. С кем ты: с братом, с мамой или с женой.
Она вышла. Оставив после себя тихо захлопнувшуюся дверь и совсем другой воздух в квартире.
А за стенкой Ольга Петровна вытирала глаза. И не знала, почему.
От обиды или от того, что впервые за много лет, в их «встроенной» семье, кто-то произнёс слова, которые она боялась услышать.
Мария не выходила на связь два дня.
Телефон лежал в ящике письменного стола, как будто больше не существовало мира, где кто-то может позволить себе решить, на что она должна пойти «ради семьи». За окном мокро, серо, люди спешат, шаркают, ругаются, а у неё в голове было какое-то странное молчание, как будто всё замерло. Только не внутри. Внутри бурлило.
На третий день в дверь позвонили. Сначала вежливо. Потом раздражённо. Потом почти в отчаянии.
Мария открыла. На пороге стоял Иван. Не бритый, измятый, с грязным воротником и тем самым взглядом — не побитого, а побеждённого.
— Маша… — начал он, запинаясь, будто репетировал текст, но всё забыл. — Я поговорил с Лёшей. Он… в общем, у него теперь другой план. Без твоей квартиры.
Мария молча смотрела.
— Я ему сказал, что не дам. Что мы с тобой всё решили. Что квартира — твоя, точка. Он… обозлился, конечно. Сказал, что я предал его. Что я под каблуком.
— Он не так уж и ошибся, — вздохнула Мария. — Только это не про каблук. Это про то, что ты наконец вспомнил, кто тебе ближе.
Иван зашёл, не разуваясь. Он никогда раньше этого не делал, и сейчас это выглядело почти как жест капитуляции.
— Я… — он тяжело сел на табурет у двери. — Я, наверное, всё испортил.
