— Но она настаивает, чтобы вы также вернули все ключи, и просит зафиксировать, что ваша родня не имеет права появляться в указанной квартире. У неё есть аудиозаписи угроз и конфликта с родственниками.
— Я понял.
— Ваша позиция?
Алексей выдохнул. Посмотрел на кухню, где Света полоскала курицу в тазике и кричала на Мишу. Посмотрел на Игоря, который в зале жевал чипсы и обсуждал «настоящих мужиков» с телевизором.
— Моя позиция… — повторил он медленно. — Согласен на всё.
Он отключил телефон, оделся и вышел. Без слов. Без объяснений. Просто — ушёл. Он не знал, куда. Но знал точно, где он больше не будет.
…
Через час он стоял у подъезда Марины. Не звоня в дверь. Просто стоял. В руке держал связку старых ключей.
Дверь открылась сама.
— Я тебя видела в камеру, — сказала Марина, без удивления.
— Я пришёл — отдать. Ключи. И, наверное, себя. Но… поздно.
Она посмотрела на него внимательно. Лицо её было спокойным. Равнодушным.
— Да, поздно, Лёш.
Он хотел что-то сказать, но не смог.
— Я не мстительная. Просто — я устаю от тех, кто приходит жить и считает, что ничего не должен.
— Я это понял. Поздно, но понял.
Он положил ключи на ступеньку, как потерянный пассажир билет, на который уже нет рейсов.
— Береги себя, Марин. Правда. И спасибо. За то, что ты была.
— А ты береги себя. И если встретишь другую — не тащи с собой толпу. Женщине нужен муж. А не тургруппа.
Она закрыла дверь. На этот раз — насовсем.
Алексей стоял минуту. Потом развернулся и пошёл. И на удивление, стало легче. Он вдруг понял, что впервые за много лет идёт один. Не в чужой дом, не в родительское гнездо, не под крыло братьев. А просто — вперёд.
***
Алексей снял комнату у тётки в Мытищах. Маленькую, ободранную, с розеткой, из которой искры били при каждом включении чайника. Окно не закрывалось до конца, и шторы — ну ладно, занавесок тут точно не было, как и уюта. Зато было тихо. Никто не орал, не требовал «поиграй со мной», не носился с курицей по кухне и не рассказывал про ковры как святыню.
Он впервые за долгое время сидел и молчал. Просто молчал. Не потому, что обиделся, или было нечего сказать, а потому что внутри стало тихо. Опустошение — вот точное слово.
Он проиграл.
Проиграл жену, дом, брак. Проиграл себя, если честно. И самое мерзкое — проиграл без единого удара. Как трус. Слился. Убежал.
— Ну и что дальше? — спросил он сам себя в зеркало, где отражался какой-то опухший мужик с сединой и глазами человека, который давно не спал.
Ответа не было.
…
Тем временем у Марины всё было… тоже не сахар.
Она не плакала. Слёзы ушли куда-то в тот день, когда Коля разбил любимую вазу, а Света заявила: «Ну и что, дети и не такое ломают». Ушли, когда Алексей сказал: «Ты слишком драматизируешь».
Нет. Теперь Марина действовала. Жёстко, точно, как скальпель хирурга, режущий всё больное.
Юрист нашёлся знакомый, бывший одногруппник, который ещё на первом курсе говорил: «Семья — это как бизнес. Если не работает — закрывай».
