Днём Ирина пришла домой раньше. На столе — нарезанные огурцы, варёная курица, термос с компотом. На спинке стула — её платье. В целлофановом пакете. Подпись: «Вынести».
Она вдохнула. Потом выдохнула. Потом пошла в спальню и застыла.
Свекровь раскладывала по полкам её нижнее бельё. Не наводила порядок. Именно раскладывала, как музейный куратор перед выставкой «Бюстгальтеры эпохи эмоционального упадка».
— Ага, вот это вот, с кружевами, — заметила Елена Петровна, не оборачиваясь, — зачем тебе? Муж-то на работе, а такое не для мужа, это уж точно.
— Вы что, совсем? — голос Ирины дрогнул, но она не отступила. — Кто вам дал право трогать мои вещи?
— Я тебе зла не желаю. Я как родная. Вот моя мама меня бы за такие лифчики прибила. А ты ещё и смотришь на меня так, будто я у тебя паспорт украла.
— А вы что, не крали? Паспорт, деньги — всё при мне. А вот личную жизнь — да, вы из неё аккуратно вырезали кусочек и заняли его собой.
Елена Петровна встала, поправила кофту.
— Ты неблагодарная. Ты не ценишь, что у тебя есть. Муж, квартира, я рядом. А ты носом вертишь, как будто тебя кто-то обидел. Димка — он у меня мягкий. Он терпит. А ты — его мучаешь.
Ирина села на кровать. Голос стал ровным, спокойным, почти безэмоциональным:
— Мучаю? Хорошо. Значит, вот что. Сегодня вечером я хочу с вами поговорить. Серьёзно. Без крика. Вы — женщина взрослая, я — взрослая. И Дмитрий пусть тоже будет. Потому что больше я жить так не могу.
Вечером они сели на кухне. Три стула. Один напротив двух. Словно суд.
— Я больше не готова молчать, — начала Ирина, устало перебирая ложку. — Мне 34 года, я работаю, я плачу ипотеку, я веду этот дом. Я понимаю, что вы — мать. Но я — жена. И мне нужно, чтобы в доме был порядок. Не ваш, не советский, а мой.
— А ты подумала, что мне тяжело? — с вызовом спросила свекровь. — Я одна в квартире с кошкой. Ни внуков, ни тепла. Я приехала сюда, чтобы быть полезной.
— Полезной? — перебила Ирина, и голос дрогнул. — Полезной — это когда человека просят. А вы сюда въехали, как старший сержант. Без спроса, с кастрюлями и моралью.
— Я просто люблю своего сына, — сказала Елена Петровна уже тише.
И тут впервые вмешался Дмитрий:
— Мама… я тебя очень люблю. Но ты правда перегибаешь. Это не твой дом. Это — наш с Ириной. А ты в нём гость. А гость не должен выкидывать чужие таблетки и перестилать чужую постель.
— То есть ты выбираешь её? — вскинулась свекровь.
— Я выбираю себя, — сказал он неожиданно твёрдо. — Я взрослый мужик. Мне 37. И мне надоело быть между двух огней. Или ты перестаёшь командовать, или тебе будет лучше в своей квартире. Я не хочу потерять семью.
Ирина смотрела на него, как будто видела впервые. Дмитрий — растерянный, мямлящий, вечный компромисс — вдруг стал тверже стула, на котором сидел.
— Так значит… я лишняя? — встала Елена Петровна. — Вы хотите, чтобы я уехала?
— Да, мама, — сказал он просто. — Сейчас — да.
Она ушла в комнату. Через полчаса вышла с чемоданом.
