— Мне надо, чтобы ты поговорила с Игорем. Он сломался. Он пьёт. Он бросил работу. Живёт у Людки на балконе. Она на него орёт. Я не думала, что он так тряпкой станет.
Елена молчала. Только приподняла бровь.
— Он любил тебя. Просто… не мог между нами. Ты сильнее. А я старше. Я его мать. Я тянула, как могла. Но переборщила.
— Вы его не тянули. Вы его держали, как пса на цепи. А я — его пыталась отпустить. Свободным быть. Но он выбрал цепь.
— Скажи ему что-нибудь. Он не спит. Он плачет. Он всё понял.
Елена тяжело вздохнула. И вдруг сказала:
— Завтра. Пусть придёт. В последний раз. Я с ним поговорю.
На следующий день Игорь пришёл. Тонкий, осунувшийся, в старой куртке.
— Ты правда согласилась встретиться?
— У тебя десять минут. Потом — только через адвоката.
Он прошёл в комнату. Остановился у шкафа.
— Помнишь, мы в этот шкаф прятали шампанское, когда ты ещё на работу в офис ходила? И ты думала, что я его не найду. А я пил по глотку каждое утро. Из кружки с кошкой.
— Помню. Ты ещё потом устроил себе выходной, потому что «отравился салатом».
Они оба усмехнулись.
— Я всё испортил, Лена. Я слушал не тебя, а маму. А надо было наоборот. Она сейчас умирает. И говорит, что была неправа. Это как финальный аккорд нашей семейной какофонии.
— Это не какофония. Это было «караоке по заявкам». Кто громче кричал — тот и пел. А я просто ушла в зал, потому что у меня от ваших песен болела голова.
Он сел. Опустил голову.
— Ты можешь меня простить? Не возвращаться. Просто… простить.
Она смотрела на него. На седые волосы, на мешки под глазами, на руки, трясущиеся.
— А ты можешь простить себя? Без этого — всё бесполезно.
Он ничего не ответил. Только посмотрел на шкаф.
— Можно… я его открою? Просто так. Вспомнить.
Она кивнула. Он открыл дверцу — там, как и прежде, стояли старые пледы, бумажные фотографии, где они вдвоём в Сочи в 2010-м, смешные кружки и пыльная коробка с надписью «Лена. Лето».
Он улыбнулся. Закрыл дверцу. И встал.
— Спасибо. Я ухожу. И, наверное, уже навсегда. Но шкаф… пусть он будет. Это последнее место, где мы были счастливы.
Он ушёл.
Она долго сидела. Потом открыла шкаф. Достала коробку.
В ней — её письма. К нему. Когда они только начали жить вместе. Когда верили, что любовь — это навсегда. А семья — это крепость. А не коммуналка с голосами тёщи и сестры из-за стены.
Она достала лист и прочитала: «Я не боюсь бедности. Я боюсь одиночества в толпе. Давай будем вместе против всего мира, а не по разные стороны от шкафа».
Глупая. Молодая. Влюблённая.
Закрыла коробку. Поставила обратно.
И громко, со всей силы, захлопнула дверцу.
— Всё. Закончено.
На следующий день она вызвала мастеров. Шкаф — на помойку. Вместе с прошлым.
На его месте поставили полку с книгами. И фото в рамке. Где она — одна. С Октавией.
И она больше никогда не делилась своей мебелью. И жизнью — тоже.
Конец.
