— Ты пойми, Лена, это же не просто квартира, это семейная ценность. Тут же Игорёшенька первые шаги делал! — голос Ольги Сергеевны вибрировал как натянутая струна, на грани фальцета. Она стояла в дверях, как надзиратель у камеры смертника. Прямо у входа, в туфлях на танкетке и в плаще, который ещё помнил развал Союза. Пахло нафталином и «Красной Москвой», от чего у Елены свело зубы.
— А я вот тут и живу последние пятнадцать лет, между прочим. И, между нами, Игорь давно уже не делает шаги — он только пятится. Назад. От ответственности, например. — голос Елены был спокоен, но в нём звенела холодная сталь.
Квартира действительно была большой — трёшка с балконом и видом на реку. Когда-то она досталась Елене от отца. Бумаги были в полном порядке: договор приватизации, свидетельство о праве собственности, дарственная. Всё чисто. Но Ольга Сергеевна обладала уникальной способностью игнорировать юридические тонкости, если те мешали ей устроить семейный переворот.
— Ты не понимаешь. Людке с детьми негде жить. Их из съёмной квартиры выгнали, а в коммуналку с тремя детьми — ты сама бы туда пошла? — голос Ольги Сергеевны становился всё громче, как чайник на пределе закипания.
Елена фыркнула: — Людка — взрослая женщина. Трое детей, а ума — с напёрсток. Я ей что, мать Тереза? Пусть Игорь сдаёт свою однушку и пускает её туда. Всё честно.
На кухне зашуршал Игорь. Он обычно прятался там во время разговоров с матерью. Как в берлоге. Или в мышеловке — смотря с какой стороны глянуть.
— Лена, давай без нервов… — неуверенно подал голос Игорь, выходя с чашкой кофе, который он заваривал себе с той же тщательностью, с какой маньяки продумывают алиби.
— Ты-то что молчишь, «хозяин квартиры»? Или тебе мама и штаны утром гладит? — Елена прищурилась.
Ольга Сергеевна мгновенно вскочила: — Я не позволю с ним так разговаривать! Он — твой муж! Мужчина! Он тебе жизнь свою отдал!
— Да, особенно его любимая часть — однушка на Щёлковской, которую он успешно сдаёт все эти годы, а мы с тобой тут толпимся. Мужчина! Да у меня хомяк в детстве был — и тот решительнее.
Игорь понурился. Он всегда был «мягкий». Мягкий как плед, которым накрываешься, когда не хочешь ни с кем говорить. Тепло, уютно и — ни одного слова.
— А если по делу — квартиру я получила отца. И если вы, семейство, решили сыграть в «перетяни одеяло», то я вас предупреждаю — одеяло рваное, но моё. И я его не отдам. Ни Людке, ни её потомству. Пусть идут к биологическому материалу и спрашивают, где им жить.
— Ты просто эгоистка, Лена, вот и всё, — тихо, но с ядом сказала Ольга Сергеевна. — Женщины в нашей семье всегда жертвовали ради детей. А ты… Ты хочешь жить красиво.
— О да, — усмехнулась Елена. — Моя самая большая мечта — каждый день завтракать под крики трёх детей, обоссанным горшком и Людкой, ноющей, что у неё депрессия. Это же рай. Уют семейного ада.
Игорь попытался вмешаться: — Может, мы просто временно их пустим… Пока Людка не найдёт что-нибудь.
