— Лучше так, чем жить, как в пьесе, где все кричат, но никто не слушает, — отрезала она. — Моя мать умерла, когда мне было девятнадцать. Отец пропал ещё раньше. Я всё сделала сама. Квартиру. Образование. Карьеру. И мне не нужен на шее человек, который будет обесценивать это и объяснять, что я слишком «холодная», потому что не ползу на пузе перед его матерью.
— Это не так, — прошептал он. — Я просто… не умею иначе. Я всё детство пытался не шуметь. Не мешать. Быть правильным. Чтобы мама не плакала. Я привык, что она всегда знает, как надо.
— Так пусть и живёт в этой уверенности. Где-нибудь в другом месте, — Мария выдохнула и села. — Не у меня на кухне. Не с наволочками цвета «счастливый поросёнок».
Они замолчали. Курица на сковороде тихо шкворчала, как будто комментировала происходящее, но по-итальянски.
Алексей встал и пошёл в прихожую. Через минуту он вернулся, держа в руках пакет с тем самым бельём.
— Я отвезу ей это. И поговорю.
— Ты уверен, что готов?
Он посмотрел на неё. Медленно кивнул.
— Нет. Но если не сделаю этого — буду чувствовать себя полным ничтожеством. И перед тобой, и перед собой.
Ольга Петровна жила в старом доме с балконами, как клеточки у канарейки. Алексей постоял у двери минуту, потом позвонил.
— О, сам явился. Без жены, небось? — она открыла и, не дожидаясь ответа, пошла на кухню.
Он зашёл, поставил пакет на тумбочку.
— Мама, ты меня слышишь?
— Конечно слышу. Сын пришёл. Сейчас супчик разогрею, ты осунулся весь.
— Я не за супом. Я за разговором.
Она приостановилась.
— Ну?
— Ты больше не имеешь права заходить в нашу квартиру. Без приглашения. И без ключей.
— То есть ты — за неё?
— Я — за нас. За себя. За своё право на жизнь без контроля. Ты всегда говорила, что мужчина должен быть хозяином в доме. Так вот. Я хозяин. И ты вторглась туда, где тебе быть не положено.
— Мария тебя науськала, да? Она всегда была с характером. А ты — мягкий. Вот и прогнулась под неё.
— Это не про прогиб, мама. Это про уважение. Ты не уважаешь Марию. Значит, и меня тоже. А я устал быть между. Я хочу быть рядом.
Ольга Петровна села на стул.
— А если она тебя бросит?
— Значит, это будет мой опыт. Моя боль. Моя жизнь.
— Ты знаешь, каково это — быть одной?
— Да. Знаю. Я был один внутри семьи, где отец бил тебя, а ты потом орала на меня за то, что я не сложил рубашку.
Она сжала губы. Помолчала.
— Ты не должен был это помнить.
— А я помню всё. И знаю, что ты хотела защитить меня. Но твоя гиперопека сейчас — это всё та же старая боль, только в упаковке из белья с фламинго.
Ольга Петровна встала. Медленно подошла к пакету, раскрыла его. Достала наволочку, посмотрела на рисунок.
— Знаешь… твой отец бы посмеялся.
— Я — не он, — Алексей поднялся. — Я — это я. И я ухожу.
Он вышел, не хлопнув дверью. Просто пошёл вниз по лестнице, тихо, но с прямой спиной.
Дома Мария уже лежала на диване. Без телевизора, без телефона.
Он зашёл, сел рядом.
— Ну? — спросила она.
— Я отдал ей бельё.
— Что она сказала?
— Что ты науськала меня. Что я стал «офисным ноутбуком».
