А Ольга стояла у суда, держась за папку и понимая, что самое страшное — это не потерять квартиру. А потерять окончательно брата.
Хотя… может, она его уже потеряла. Ещё тогда, когда он впервые сказал: дай денег, ты же сестра. Утро было таким обычным, что даже бесило. Ольга смотрела в окно, где мартовская Москва медленно таяла, как надежда на нормальные отношения с братом. Птицы щебетали, будто у них всё хорошо. И только она знала, что сегодня — тот самый день. День, когда суд решит: квартира — её или общая семейная ценность, как говорил Иван, не моргнув.
Семейная ценность, ага. Особенно когда ты два года даже не звонил матери, потому что «не до того» — у него, видите ли, «стартап на грани мирового успеха». Если бы его стартапы действительно взлетали, у него хотя бы один кредит был бы выплачен.
Она надела строгое платье, которое называла «на случай смерти врага». Волосы — в пучок, макияж — как бронежилет. Губы — бордовые. Чтобы даже судья понял: эта женщина — не сдастся без боя.
В зале суда было многолюдно. Наташа опять в своём костюме «я умею говорить, даже когда не спрашивают». Иван рядом, спокойный, почти надменный. Будто он не проигрывает квартиру, а выбирает обои.
— Оля, — шепнул он, когда она прошла мимо. — Давай поговорим. Без юристов.
— Ты опоздал. Месяца на три. И лет на пятнадцать.
— Ты всё делаешь на зло. Я просто хочу вернуть то, что по праву моё.
— Вань, ты хочешь вернуть не квартиру. Ты хочешь вернуть жизнь, в которой ты был успешным. А её уже нет. Смирись.
Он ничего не ответил. Улыбнулся как-то криво. Будто не понял, проиграл он уже или ещё в процессе.
Началось заседание.
Николай Степанович говорил спокойно, с паузами. Как будто поёт колыбельную здравому смыслу. Его аргументы были железобетонными: завещание — законное, подписи — проверены, давление — не доказано.
Потом говорила сторона Ивана. Наташа била на эмоции: мать была слабой, доверчивой, Ольга — манипулятор. Иван выступал как герой, которого предали. В зале даже кто-то хмыкнул — слишком уж театрально он воскликнул:
— Я же просто хочу, чтобы было по-честному!
Судья спросила:
— У вас есть доказательства того, что ваша мать была не в себе при подписании завещания?
— Нет. Но мы уверены…
— Уверенность — не доказательство. Продолжайте.
Вот за такие моменты Ольга любила российских судей — холодно, чётко, без соплей. Суд — не кухня. Тут крики не работают.
В какой-то момент Иван встал. Встал — и начал орать.
— Это ты всё устроила! Ты всегда была мамина любимица! А я что? Я — мусор, да? Я никто! Всё мне мстишь, да? За то, что у тебя муж ушёл? За то, что ты осталась одна? Да, я помню, как ты плакала на кухне! Я слышал! Только вот теперь ты сильная такая, да?! Сильная, пока у тебя есть квартира! Заберу её — посмотрим, кто ты тогда!
В зале повисло молчание. Даже Наташа втянула воздух.
Ольга поднялась. Спокойно. Без крика. Без истерики.
