— Ой, как тут пыльно. Я-то думала, ты женился на хозяйке, а не на бариста с претензией, — с порога заявила она, осматривая квартиру, как тёща — татуировки на спине зятя.
Марина молчала. Потому что если бы заговорила — сломала бы что-нибудь. Например, эту изящную вазу, которую Антон купил по акции. Символично.
Тамара деловито прошла в гостиную, плюхнулась в кресло, вытащила вязанку таблеток и ногу на ногу.
— Я всё сделаю, чтобы сыну было хорошо, — заявила она. — Семья — это святое. А ты, девочка, учись быть женой. Пока не поздно.
Марина развернулась и пошла в ванну. Смыла с себя всё: косметику, обиду, попытки сохранить лицо. Говорить с этой женщиной — как обсуждать либерализм с дверным косяком. Тебя не слышат, но при этом обижаются, что ты не извинился.
И в этот момент она поняла — дальше будет хуже.
Вот тебе обещанная вторая глава, полная злости, яда и семейных игр на выживание. Без прикрас, с откровенными диалогами и натянутыми до хруста нервами.
А ты сам попробуй жить между женой, которая молчит, и мамой, которая кричит.
Тамара Григорьевна обосновалась в квартире, как будто родилась тут, а не приехала в старом пальто с торчащей ниткой и пакетом, в котором было больше претензий, чем вещей. Марина с каждым днём всё больше ощущала себя в чужом доме. Да что там — в ловушке, где Антон сидит на табуретке между двумя женщинами и делает вид, что это удобно.
На третью неделю всё пошло в разнос.
— Марина, у тебя в нижнем ящике бельё вперемешку с носками. Ты как ведёшь хозяйство, милая? — Тамара стояла в проёме спальни, держала в руках её кружевной лифчик и смотрела с выражением брезгливого ботаника, которому подсунули шпаргалку по географии.
Марина медленно подняла глаза от ноутбука.
— Вы, простите, зачем в мой ящик полезли?
— Я? Просто искала тряпочку. У тебя всё в бардаке. Вот и наткнулась. Ты у нас вроде как жена, или… просто временная прописка?
— Я жена, Тамара Григорьевна. Только чувствую себя здесь, как арендатор. Без права продления.
Она закрыла ноутбук. Потому что если не закрыть — запустит им. В кого — даже не важно. Настроение было подходящее.
Вечером, когда Антон пришёл с работы, в доме пахло жареной печенью. Никакой метафоры. Просто мама решила, что Маринина «ваша греча без соли» — не еда, а издевательство над желудком сына.
— Тамарочка, я просила — не лезьте на кухню. Я там всё знаю, вы не должны себя напрягать, — с мягкой, но откровенно пассивно-агрессивной улыбкой выдала Марина.
— Конечно, не должна. Но если бы я не встала к плите — мой мальчик ел бы вчерашнюю гречу с комочками. У него и так желудок слабый. После тебя, видимо.
— Что ты сейчас сказала? — Марина повернулась медленно, как актриса, которая собирается произнести самую убийственную реплику.
Антон включил телевизор. Как будто думал, что «Время покажет» спасёт от войны в семье. Не покажет. И не спасёт.
— Мама, может, не надо так резко? — промямлил он, не отрываясь от экрана.
