— Да, Мариночка, он грустит, конечно. Но гордость у него, как у петуха на выставке. Сам не признается. Да и не надо тебе это. Устроишь себе новую жизнь — спасибо ещё скажешь, что ушла. — Это Тамара, конечно.
Он встал в коридоре. Просто встал и слушал. Потому что это было о нём. И, возможно, самое честное, что он слышал за последние месяцы.
— Да что ты, никто тебя здесь не осуждает. Я ж понимаю: жить со взрослой женщиной, у которой мнение — это не каша с утра. Тебе же свобода нужна. А у нас — дисциплина, порядок. Тапочки тут, чашку туда.
Антон почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Вот она, правда: его мать не уважала Марину. Она её просто пережила — как временную болезнь сына, как насморк.
Он развернулся, ушёл на балкон. Курил впервые за два года. Сигарету купил по пути. Как тогда, после школы, когда сбежал с математики и чувствовал себя независимым. Только тогда он был пацаном. А сейчас — взрослый мужик, который просрал всё.
«Я тебя предал, Марина. Не тогда, когда мать заехала. А когда не выгнал её через неделю», — думал он, глядя в темноту.
Через день он решился. Переоделся, надел нормальную рубашку, купил цветы — и поехал к Марине. С букетом, как дебил. Да, как последний идиот с лентой «вернись». Уже у подъезда понял, что не знает, что скажет. Просто — приедет и… ну, там видно будет.
Её квартира была новая. На почте сказал, что посылка. Открыла — и зависла.
— Антон? Ты чего?
— Я… Я пришёл… Точнее, приехал… — он вдруг понял, что ни одна репетиция в голове не помогает, когда видишь глаза человека, который тебя перестал ждать.
— Цветы кому? Подруге моей? Она на кухне. Хочешь — занесу.
Он не понял. Просто замер. Подруга? На кухне? Что за подруга?
Из-за её спины показалась женщина лет тридцати пяти. В спортивках и с пучком. Посмотрела, как на почтальона с сюрпризом.
— Привет. Я — Аня. Мы с Мариной теперь вместе квартиру снимаем. А ты, значит, бывший?
— Ага… — выдавил Антон.
Марина всё это время молчала. Потом тихо сказала:
— Хочешь зайти? Только чай. Без надежд. Не надейся, что сейчас упадёшь на колени — и я забуду, как ты мямлил, пока твоя мать клала мои вещи в пакет.
Он зашёл. Удивился, что квартира — чистая, уютная, пахло духами. Не котлетами, не блинами. Просто нормально пахло. Как жизнью.
На кухне они сидели вдвоём. Аня ушла в комнату. Спокойно, как человек, который знает: тут никакой романтики не предвидится. Только осадок.
— Как ты? — спросил он.
— Лучше. Стала спать. Ходить. Говорить с людьми. Не чувствовать, что нахожусь в каком-то пансионате по принудительной ресоциализации для зёвен и тёток с перманентной обидой.
— Я идиот…
— Да. Но красивый. Всё ещё. Только это теперь ничего не значит.
Он молчал. Потому что возразить было нечего.
— Понимаешь, Антон… ты же не просто выбрал мать. Ты выбрал молчать, когда меня гнобили. Ты выбрал не замечать, как я выгораю. И когда я ушла, ты выдохнул. Потому что так проще. Ты не воин. Ты… избегаешь.
Он сглотнул.
— Я думал, всё наладится. Само.
