— Ты всерьёз? — спросил Саша, оглядываясь.
— Ага, — кивнула она. — Я тебя слушаю. Только без нытья и без фразы «давай жить как раньше».
Он сел. Помолчал. Потом спросил:
— Ты правда думаешь, что это всё — из-за метража?
— Нет, — она поставила чашку. — Из-за того, что у тебя нет границ. Ни психологических, ни бытовых. Мама тебе говорит, как одеваться, куда тратить, кого любить. И ты слушаешь. Ты не муж, Саша. Ты её сын. Всегда.
Он опустил глаза.
— Я просто хотел… чтобы было спокойно. Чтобы все были довольны.
— Так не бывает, — Лена встала и подошла ближе. — Хочешь, чтобы кто-то был доволен? Пусть это буду я. Или ты. Но не она. Потому что она — не ваша семья. Она — твоя мама. И не более. В семье мы вдвоём. А потом уже — дети, ипотека, кот.
— А как же она? Её выгнать?
— Нет. Её можно уговорить. Или… прописать её где-нибудь, где она не будет залазить в наш быт. Но пока она хозяйка кухни, я там не смогу жарить яичницу. Понимаешь? Я не буду женой в чужом коридоре.
Он молчал. Долго. Потом медленно кивнул.
— У нас же половина квартиры — твоя? — спросила она.
— Да.
— Значит, ты можешь продать свою долю?
— Маме?
— Мне.
Он застыл.
— Лена… Ты серьёзно?
— Я уже говорила — мне нужен не муж. Мне нужен партнёр. Человек, с которым я не делю территории. Мы или строим жизнь — вместе. Или ты остаёшься на кухне с её борщами и «историей». Решай.
Тем вечером он вернулся домой позже обычного. На кухне его ждала свекровь с кастрюлей.
— Котлеты будешь? — бодро спросила она. — С гречкой. Только не пересоли, как твоя…
— Мама, — перебил он. — Нам нужно поговорить.
Тамара Львовна обернулась. В её глазах сразу вспыхнула тревога.
— Что случилось?
— Я решил продать свою долю квартиры.
— Кому?! — вскинулась она. — Ты с ума сошёл?
— Лене. Она предложила честную цену. Рыночную. С нотариусом. Без скандалов.
Свекровь побледнела.
— То есть… ты хочешь, чтобы она здесь была хозяйкой?
— Нет, — он смотрел прямо. — Я хочу быть сам себе хозяином. И если для этого мне нужно продать кусок наследства — я готов.
— Саша! — вскрикнула она. — Она же тебя проглотит! Ты не знаешь, на что она способна!
— А ты знаешь? — Он встал, взял стакан воды. — Ты хоть раз с ней поговорила, не обвиняя? Без намёков? Без колкостей?
Тамара Львовна села. Медленно. Как будто у неё подкосились ноги.
— Ты ради неё предаёшь отца. Эту квартиру. Меня…
— Я предаю ту жизнь, где я не жил, а выживал. Всё. Я вырос, мама. Теперь мы с Леной — взрослые. И тебе придётся это принять.
— А если не приму?
— Тогда мы разойдёмся, как взрослые. Без войны. Но — навсегда.
Он вышел в коридор, открыл входную дверь. Постоял, вглядываясь в лестничную клетку. Было тихо. Только где-то внизу скрипнула старая дверь.
Впервые за много лет он чувствовал, что принимает решение не потому, что должен. А потому, что хочет.
Тамара Львовна не разговаривала с ним три дня. Ходила по квартире в халате, громко вздыхала, роняла ложки и, когда мимо проходил Саша, театрально ставила чайник, как будто собиралась отпаивать себя от собственного горя.
