Катя стояла на крыльце старого деревянного дома и смотрела на облупившуюся краску перил. Пальцем провела по холодному дереву, от которого почему-то запахло летом, клубникой и старым добрым «Биоланом». Дом отца. Теперь — её дом. А по мнению свекрови — «обременение с пропиской».
За спиной хлопнула дверца машины.
— Ну что, осмотрелась? — голос Алексея был сухим, будто он уже в мыслях продавал этот дом и представлял, как вкладывает деньги в новый «Прадо».
— Осмотрелась, — спокойно ответила Катя. — Тут всё моё детство. Помнишь, ты приезжал сюда с цветами, когда только встречались?
Алексей кивнул, неловко сунул руки в карманы.
— Помню. Только тогда тут жила жизнь. Сейчас — один чердак, паутина и долги по электричеству.
Катя не ответила. Глядя на облупившиеся ставни, она словно слышала, как отец в кухне варит кофе и ругается на радио, которое опять «врет про курс доллара». Всё тут жило, даже если стены скрипели.
— Лёш, давай сразу. Ты за продажу, да?
Алексей посмотрел в сторону, как делают мужчины, когда не хотят говорить «да» слишком прямо.
— Я реалист. Этот дом — кусок земли и труха. Деньги пригодились бы. Мы бы ипотеку закрыли.
Катя усмехнулась.
— Ах да. А то жить в двушке с твоей мамой — такая романтика, что просто из ушей прёт.
— Катя…
— Не «Катькай». Мы жили отдельно, пока твоя мама не «переехала временно». Помнишь? «На недельку, пока ремонт». И вот уже второй год она рядом в халате.
Алексей вздохнул. Хотел что-то сказать, но замолчал. Это была их старая тема — невестка и свекровь. Не дуэль, не битва, а тихая, медленная война на измотку. И вот Катя получила этот дом. Единственную карту в рукаве.
На кухне зазвонил её телефон. Мать звала в мессенджере. Катя сбросила. Перезвонит. Сейчас — нет.
Они зашли в дом. Внутри пахло старым деревом и влажной пылью. Катя включила свет — лампа моргнула, но загорелась.
— А знаешь, что странно, Лёш? — сказала она, ставя на стол ключи. — Ты стал таким похожим на свою мать. Практичным. Бесчеловечно практичным. Вы даже спорите одинаково: мягко, но с прицелом.
Алексей промолчал, но губы поджались.
— Это просто дом. Он не живой, Катя, — наконец выдавил он.
— А я — не мебель. И у меня, представляешь, есть чувства. В отличие от тебя и твоей мамы.
Тут дверь открылась с грохотом, словно дом сам отреагировал на её слова. На пороге стояла Ольга Петровна. В пальто, на каблуках и с румяными щеками. Как всегда — в образе «дамы при исполнении».
— Я, между прочим, ключи не отбирала, — сказала она, как бы между прочим. — Дом же теперь «наш». Семейный. Не одна ты наследница, Катенька.
Катя дернулась.
— В смысле — «наш»? Ты вообще кто тут, кроме как свекровь? Юридически ты — никто.
— А морально? — Ольга Петровна прошла в кухню, как хозяйка. — Я — мать твоего мужа. И этот дом — шанс для вашей семьи. Пока ты тут нюни распускаешь по углам, я уже нашла риелтора. Он приедет в субботу.
— Что ты сделала? — Катя схватилась за спинку стула, как за руль при заносе.
