На фото — старая семейная: Илья, Ольга, их отец (покойный уже лет пять), и сама Екатерина Сергеевна. Подпись: «Раньше сын знал, кто ему семья. А теперь живёт с чужой, которая хочет разлучить его с родными».
— Вот святая Маргарита Инстаграма… — пробормотала Алина и резко закрыла приложение.
— Ты это видела? — спросил Илья, уже заходя в кухню с телефоном в руках. Вид у него был не то чтобы злой, но такой… как будто укусил пирожок, а там капуста. Притом прокисшая.
— Видела, — кивнула Алина. — Что будем делать? Комментировать? Блокировать? Или выложим своё фото с надписью «Семья — это не по крови, а по выбору»?
Он сел на табурет, долго молчал, потом тяжело выдохнул:
— Она хочет, чтобы я пришёл. Разобраться «по-мужски». Сказала, что ты устроила сцену, нагрубила и чуть ли не толкнула её.
— Ну, толкнуть — хотелось. Но я выбрала путь дзена и сарказма. — Она села напротив. — Иль, ты ведь не поедешь, правда?
— Ал… — он закусил губу, потом посмотрел в глаза. — Мне надо с ней поговорить. Только я.
— Я знала, что ты так скажешь. — Алина поднялась. — Только скажи ей одну вещь. Что наш бюджет — это не её кубышка на чёрный день. И что я, конечно, не святой, но на чудовище из болот Тверской губернии не тяну.
В тот же вечер Илья уехал к матери. Алина осталась дома одна. Включила сериал, выключила. Попробовала позвонить подруге, но та не взяла трубку. Сделала себе чай, но не выпила. Сидела на кухне, ногой постукивая по полу в такт собственному раздражению.
«Ну всё, сейчас она его разжалобит. Скажет, что воспитывала одна, что жизнь её сломала, а я, зараза такая, пришла и разрушила всё святое. Илья — мягкий. Он не держит границы… хотя, может, и держит, если надавить…»
В это время Илья уже стоял на ковре с лебедями в маминой квартире. Воздух там был такой густой от упрёков, что его можно было мазать на хлеб.
— Ты стал другим, Илья, — начинала Екатерина Сергеевна с ледяной улыбкой. — Алина тебя изменила. Ты стал… чужим.
— Мам, мне тридцать пять. Я женат. У нас с Алиной семья. Это нормально.
— А Ольга тебе кто? А я тебе кто? Мы что, теперь никто?
— Нет. Но у нас с Алиной свои цели. Мы хотим ребёнка. Мы копим. У нас ипотека. И работа по двенадцать часов в день. Мне не пятнадцать лет, чтобы вынимать из заначки деньги на чипсы Оле.
— Ольга — твоя сестра!
— Которая не работает. Которая живёт как королева, пока я вкалываю. Мам, ты хоть раз слышала, чтобы она спросила, как у меня дела?
— Она… у неё душа тонкая, творческая. Ей тяжело адаптироваться в этом грубом мире.
— Да? А Алине, по-вашему, легко в этом грубом мире? Она с вами разговаривать пытается, а вы ей: «ты мне не дочь, рот закрой». Так не бывает. Не у вас Алина забрала меня. А вы сами ушли из моего круга доверия.
— Ты не смеешь так говорить! — Екатерина Сергеевна вскочила, лицо её налилось краской. — Я родила тебя, я воспитывала тебя! А ты теперь прогибаешься под свою… под эту…
— Не договаривай, мам. Не надо. Или ты хочешь, чтобы я встал и ушёл сейчас — навсегда?
