В этот момент из комнаты вышла Екатерина Сергеевна. В руках — чашка, на лице — маска неукротимого достоинства.
— А я как раз хотела поговорить. Раз уж все дома.
— Давайте, — Алина встала. — Только сразу предупреждаю: по морде не дам. Устала.
— Я понимаю, что вы меня недолюбливаете, — начала Екатерина Сергеевна, усаживаясь в кресло. — Но у меня нет другого выхода. Ольгу выставили из съёмной квартиры. Денег нет. Работы она найти не может. А вы — семья. Вы должны помогать. Тем более, повторяю: у меня здесь законная доля. Я могу жить здесь. И я буду.
— То есть вы всерьёз хотите, чтобы мы все жили вместе? — переспросила Алина. — Вы, Ольга, мы…, а может, и собаку заведём, а?
— Не ерничайте, — отрезала свекровь. — Я серьёзно. Если бы вы были по-настоящему семьёй, вы бы поняли. А так… может, действительно, зря мой сын связался с вами.
Илья резко поднялся.
— Всё. Мам, ты пересекла черту. Ты лезешь в наш дом, разрушаешь нашу жизнь и ещё считаешь себя правой?
— Я защищаю свою дочь!
— А я свою жену! — закричал он. — Хватит! Ты хочешь судиться? Жить здесь, превратив нас в коммуналку? Вперёд! Только знай: ты потеряешь не квартиру. Ты потеряешь сына.
На лице Екатерины Сергеевны промелькнуло что-то похожее на растерянность. Но только на секунду. Потом она встала, поставила чашку на стол и холодно произнесла:
— Я останусь на ночь. Завтра поеду к юристу. Вы оба — эгоисты. Ты, Илья, предал семью. А ты, Алина… ты просто мразь.
Алина молча поднялась и вышла из комнаты. Она не дрожала, не плакала, не швыряла ничего в стену. Просто ушла.
На следующее утро Алина была в управлении Росреестра. Через пару дней — у нотариуса. Потом — в консультации у адвоката. Всё было быстро, хладнокровно и вежливо. Никаких криков. Только документы, бумаги, подписи.
На четвёртый день она вернулась домой с чемоданом. Илья сидел на кухне. Вид у него был измученный.
— Я продал машину. Внес первый платёж за другую квартиру. С доплатой. Всё оформим на нас двоих. Тут жить невозможно.
— А доля? — спросила она, не раздеваясь.
— Я подарил маме деньги. Через нотариуса. Попросил отказаться от доли добровольно. Она согласилась. Видимо, юрист объяснил ей, что можно много потерять, но сына — навсегда.
Алина опустила чемодан, молча прошла к столу, села. Смотрела на него долго, без слов.
Потом произнесла:
— Мне страшно, Илья.
— Мне тоже. Но я знаю одно. Я не хочу жить с кем-то, кто меня шантажирует. Кто считает, что раз родил — то может хозяйничать в моей жизни.
— А если она опять?
— Не сможет. У неё теперь другие заботы — она Ольгу устроила к какому-то приятелю-строителю. Там вроде временно. Ну, ты понимаешь…
— Понимаю, — кивнула Алина. — Главное, чтобы не к электрику. А то ещё загорится где-нибудь.
Они рассмеялись. Горько, но уже легче.
Через месяц они переехали. Без пафоса, без проводов, без шампанского. Просто — новая квартира, коробки, и чувство, что они всё-таки выжили в этом семейном штурме.
Алина стояла у окна, держа чашку с чаем.
— У нас получилось, — прошептала она.
