— Знаешь, в чём моя главная ошибка? — произнесла она спокойно. — Я действительно была предсказуемой. Я думала: пусть лучше молчать, чем конфликт. Пусть лучше отдать, чем поссориться. А в итоге — я для вас никто. Молчащая тень, которая должна умереть без претензий.
— Не говори так… — Ольга встала, как будто собиралась её остановить. — Мы же семья, Ань. Мы же с тобой с одной кровати падали, помнишь?
— Помню. Только ты всегда падала сверху.
Ольга застыла. Потом отступила. Губы дрогнули, глаза налились.
— Ладно, — выдохнула она. — Делай как знаешь. Только не жди, что мы будем потом как раньше. Я этого не прощу.
Анна посмотрела на неё устало.
— А я — не прошу. Ничего не прошу. Я просто больше не удобная. Привыкай.
Ольга хлопнула дверью так, что затряслась стеклянная дверца шкафа.
Через пять минут в квартиру вернулась Алина. С шоколадкой и книгой.
— У вас тут, судя по звуку, было весело, — пробормотала она, ставя шоколадку на стол.
— Весело — не то слово. Почти как в кино, только без дубля, — Анна устало села на диван. — Хочешь знать правду, Алиночка?
— Конечно.
— Я сейчас чувствую, как будто впервые в жизни не попросила прощения. Ни за что. И, чёрт возьми, это кайфово.
Алина рассмеялась и села рядом.
— Вот с этого и начинается взрослая жизнь, тётя Ань.
Алина сидела на кухне с этим самым листом бумаги, как будто ей дали в руки паспорт внеземной цивилизации. Смотрела на текст, моргала и ничего не говорила.
— Ты уверена, что это не фальшивка? — Анна не пила кофе. Просто держала чашку в руках, чтобы не сжимать кулаки. — Мамина подпись? Заверено?
— Увы или к счастью — всё настоящее, — Алина подняла глаза. — Она оформила это за полгода до смерти. У нотариуса на Сретенке. Завещание. На меня. Половина квартиры.
— Но она ведь говорила, что всё поровну… — прошептала Анна, и голос у неё дрогнул. — На меня и Ольгу.
— Это она вам говорила. А в документе — ты, Ольга и я. Три равные части.
Повисла тишина. Такая, в которой слышно, как чайник думает, закипать или ну его к чёрту.
Анна встала и пошла к окну. Закурила, хотя бросила пять лет назад. На автомате.
— Знаешь, чего я не понимаю? — спросила она, глядя на серый апрельский двор. — Зачем? Почему она это сделала?
— Может, потому что видела, кто как живёт. Кто за ней ухаживал. Кто звонил, а кто присылал «смайлики со свечками» в день рождения, — тихо ответила Алина. — Я ж не против, если честно. Просто… неудобно всё это. Мне и тогда было неудобно, когда она мне это в лицо сказала.
Анна резко обернулась:
— Подожди. Она тебе сказала?
— Ну… да. Где-то за месяц до… того. Я пришла, она сидела с этим фотоальбомом, вся трясущаяся. Сказала: «Алина, я не хочу, чтобы ты осталась без крыши. Аня — взрослая, она поймёт. А Оля… она сильная». Я тогда подумала, что бред какой-то. А теперь вот…
Анна присела обратно. Медленно. Будто в ней вдруг сдулся воздух.
— Оля этого не знает? — спросила она глухо.
— Нет. Пока не знает.
— И ты мне сказала первой. Почему?
