Он пожал плечами. Улыбнулся глупо. Надеялся, наверное, что она растает. Скажет: какой ты молодец, настоящий мужчина, решительный!
— Это значит… — медленно начала Алина, будто проглатывая ком в горле. — Что ты взял нашу ипотечную нагрузку, добавил туда кредит на каприз своей матери… И не посоветовался. Ни со мной. Ни с банком. Ни с логикой.
— Ну я думал…
— Вот именно. Ты думал. А теперь слушай. Завтра я еду к юристу. Проверим все документы. И на дом, и на машину. И на кредиты. А потом подаю на развод.
— Алиночка, — голос его стал тихим. — Ну подожди. Это перебор.
— Нет, Дима. Перебор — это три года под одной крышей с вашей мамой. Это, когда я мою полы, а она топает за мной в тапках и говорит, что неправильно. Это, когда я иду к стоматологу, а она шепчет тебе, что я, наверное, к любовнику. Это, когда ты берёшь кредит на машину для неё, потому что боишься, что она обидится!
— Ну это же моя мать…
— А я кто тебе?
Он молчал. Опять. Потому что ответа не было.
Алина взяла свою сумку, сняла ключи от квартиры с брелка, положила на тумбу. И пошла к двери. Обернулась.
— Дмитрий. Ты хороший. Но ты не муж. Ты сын. Для неё. И для себя.
И ушла.
Прошло два месяца. И они были не просто трудными — они были такими, после которых человек либо взрослеет, либо сходит с ума.
Алина выбрала первый вариант.
За это время она съехала. Сначала к подруге, потом сняла однушку на окраине. Тесно, шумно, потолок пятнами и в ванной плитка с историей — но зато одна. Без елены петровен, без тапок, без супов, варящихся «по-другому», без постоянного «А ты где была?» и «Ты хоть как женщина-то за собой следи!».
С Дмитрием виделись трижды. Все три раза — в кабинете юриста. И каждый раз он приходил с видом щенка, которого оставили у вокзала. Жалобный, мятый, виноватый — и всё время повторял, как заведённый:
— Ну давай не разводиться… Ну подумаешь, с машиной вышло неловко…
Неловко — это когда в лифте пуговку не ту нажал. А когда твой муж берёт кредит на машину для своей матери, потому что она «устала ездить на автобусе», — это совсем другой жанр. Это трагикомедия. Только не смешно.
Суд длился полтора месяца. Делили квартиру, в которой Алина уже не жила. Алина не претендовала на машину, не требовала компенсаций, не тянула резину. Хотела одного — закрыть эту книгу.
А вот с той стороны была драма.
— Она всё специально! — кричала Елена Петровна в суде, когда судья вежливо попросила её заткнуться. — Это она меня выжила! Вымораживала! Обижала!
— Мадам, — не выдержала Алина, — я вымораживала? Это вы в мой день рождения устроили «день поста» и молча смотрели телевизор с громкостью 80.
— Это был не пост, а моральный протест! — возмутилась свекровь. — А вы, Алина Сергеевна, вообще женщина без совести. Забрали сына. Разрушили семью. И теперь претендуете на мою квартиру!
— На нашу, — холодно уточнила Алина. — Совместно нажитую. Пополам. Как по закону.
Судья, женщина лет шестидесяти с лицом человека, видевшего всех бывших в стране, в очередной раз сняла очки.
