— Да чтоб ты знала! — голос свекрови внезапно задребезжал от обиды. — Я на сына всю жизнь положила. Одна растила, одна кормила! А ты… ты хочешь меня выставить?! Меня! Мать! Ради машины?!
— Я хочу… — Алина сжала зубы. — Я хочу жить. Просто жить. Без отчётов. Без твоих упрёков. И без постоянного ощущения, что я в чужом доме. Хотя по документам он мой. На половину.
Тут Дмитрий встал. Медленно, будто опасался, что сейчас начнётся рукопашная.
— Девочки, успокойтесь. Мы же семья…
—Какая же мы, на фиг, семья? — Алина посмотрела на него с таким выражением, что он сел обратно. — У нас даже диалог нормальный не получается. Потому что ты — всегда за маму. Даже если она не права.
Молчание.
— Ладно, — сказала она. — Слушайте меня оба. Машина остаётся у меня. И точка. Если ты, Дима, хочешь посидеть в раздумьях с мамой — пожалуйста. Но меня в этих раздумьях больше не будет.
Она сняла передник. Алина всегда надевала его, когда приходила домой с работы — старый, с зелёными клубничками. Подарок бабушки, единственный, кто относился к ней как к взрослому человеку, а не как к парикмахерше, вытащившей их сына в подворотне.
И пошла в спальню. Закрыла дверь. Через стену она слышала — как Елена Петровна всхлипывает, потом вдруг резко перестаёт, звякает чайная ложка. А потом…
— Димочка… Ты должен что-то сделать. Она не может так с нами обращаться. Надо на неё повлиять. Ты же мужчина в семье.
Алина закатила глаза. Тихо. Уже даже не злясь. Злость ушла. Осталась только усталость. Как после пробежки по липкому асфальту, где тебя обрызгали машиной, наступили на ногу, а потом ещё и крикнули вслед: сама виновата.
Она знала, что это не конец. Это даже не кульминация. Это — завязка. Потому что завтра Дмитрий сделает то, что всегда делает. Пойдёт и сделает по-своему. Или, скорее, по-матерински.
И Алина знала: если он пойдёт за кредитом, всё — она уйдёт.
Она даже маршрут уже представляла. Сначала к подруге, потом — заявление в суд. Тонкий листочек бумаги, на котором будет написано: несовпадение взглядов на жизнь.
Хотя на самом деле — несовпадение мужей и их матерей.
Утро было обычным. Даже слишком. Таким, каким оно бывает только в семьях, где вчера был скандал. Никто не говорил. Даже ложки в кружках звенели на цыпочках. Алина молча пила кофе. Дмитрий молча жевал хлеб с сыром. Елена Петровна демонстративно не выходила из комнаты — как бы давая понять: «обидели».
Ах, как обидели!
Вчерашнее напряжение повисло в воздухе, как запах жареной рыбы после попытки «немного пожарить, пока все спят». Вроде окна открыты, а всё равно — ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Мне на работу пора, — ровно сказала Алина, застёгивая тонкое пальто.
— Подвезти? — пробормотал Дмитрий, даже не поднимая глаз.
— Нет. Я же теперь сама себе водитель.
Она не сказала «благодаря вам», хотя могла. Не сказала «потому что вы вдвоём превратили мою жизнь в квест под названием выйди замуж и пострадай». Просто вышла.
