— Ой, герой. — Она подняла пакет и швырнула его на кухню. — Пюрешка в коробке и сосиски? Это ты меня уговариваешь вернуться к нормальной жизни или издеваешься?
— Я не собирался тебя уговаривать. Ты сама должна понять.
Ирина встала. Подошла к нему почти вплотную. Глаза — те же, что у него. Только у неё — холоднее.
— Я знаю, что ты думаешь. Да. Я взяла эти украшения. Спокойно. Без пафоса.
— Что?.. — Алексей замер, не веря.
— Ты не глухой. Я сказала — взяла. Я не говорю «украла». Украсть — это когда тайно. А я взяла. Потому что имею право. Потому что ты мне должен.
— Что за бред?..
— Ты забыл, что я из-за тебя школу сменила в десятом классе? Ты забыл, как ты первый раз уехал с родителями в Сочи, а я осталась с бабкой в деревне, потому что «бабе Ире скучно»? Ты забыл, как мама меня всегда сравнивала с тобой: «Алексей у нас молодец, а ты —…»?
— И это повод?.. Это повод брать чужое, Ир?
— Оно не чужое! — вдруг заорала она. — Это компенсация! За всё! За любовь, которой мне не хватило! За семью, где я всегда была на вторых ролях! За твою жену, которая смотрит на меня, как на собаку с паршивой шерстью!
Он схватил её за плечи. Сильно. От злости.
— Ты… ты больная. Тебе надо лечиться. Это… это просто безумие.
— А ты — слабак, — спокойно сказала она, не отводя глаз. — Всю жизнь виляешь. Между мамой и женой. Между «нельзя» и «но всё-таки». Сказал ей, что снял мне квартиру?
— Нет.
— Вот именно. Потому что ты — трус. Ты не умеешь выбирать. Ты прячешь людей. А потом удивляешься, что они тебя предают.
Он отпустил её. Отошёл. Сел на подоконник, как мальчишка после выговора в кабинете завуча.
— Ир… ну почему ты всё разрушаешь?..
— Я не разрушаю. Я показываю тебе, что всё уже давно рухнуло. Просто ты не хочешь смотреть.
Он уехал от неё в полной тишине. Отключил звук на телефоне. Всё, что она сказала, вызывало омерзение и… чувство вины. Вот оно, то, что гложет больше всего. Её цинизм был ядовит, но в чём-то логичен. И самое страшное — где-то внутри он чувствовал: он правда никогда не умел говорить «нет».
Придя домой, он увидел Ольгу на кухне. Она готовила курицу. Как всегда — в фартуке с пятном, который не отстирывается, но она говорит, что это «знак верности» кулинарии.
— Где был? — спокойно. Даже без злобы.
— У Иры.
Она выключила плиту. Повернулась.
— Значит, ты выбрал.
— Нет. Я… я слушал. Я просто… я обязан был понять, что там вообще происходит.
— Не обязан, — коротко ответила она. — Она тебе призналась?
Он кивнул.
— Цинично. Холодно. Как будто чашку унесла из офиса. Без капли раскаяния.
Ольга села. Медленно. Положила руки на стол.
— Алексей, я тебя очень прошу: давай не будем делать вид, что всё наладится. Не будем клеить разбитую чашку и говорить, что она — почти как раньше. Доверие — это не кастрюля. Оно не «почти как было».
Он молчал. Она продолжила:
