Утром Елена Петровна проснулась от запаха жареного хлеба. На кухне кто-то пел. Женский голос — не фальшиво, уверенно. И слишком бодро.
Она вышла — и замерла.
Мария стояла у плиты. В наушниках. В халате, но в макияже. Волосы — уложены. Стол — накрыт. Всё сияет.
— Ты… это чего тут…?
Мария сняла наушник, повернулась.
— Доброе утро. Завтракать будете? Яйца, сырники, кофе. Специально вам — без сахара. А себе — как хочу.
— Ты мне что, угодить решила? Поздновато.
— Нет, — ответила Мария. — Я просто решила, что хочу жить в красивом дне. А не в вашем мрачном быте.
Свекровь уставилась на неё.
— Что ты задумала?
— Уехать. Через два дня. Снимать. Подруга сдает однушку — я забираю. Вот и всё.
— Ты блефуешь.
— Да хоть в покер меня садите. Чемоданы вон — под кроватью. Половину вещей уже отправила. Кот останется с вами. Он вас больше любит — всё время у ног. Видимо, вас как за бога принимает. Больше не к кому.
— Ты хочешь разрушить семью?
— Нет. Я просто выхожу из неё. Потому что здесь никто не борется за меня. Ни вы, ни он. Я — лишняя. А лишняя — это та, кого сдвигают первой, когда становится тесно.
— А Лёша?
— А Лёша пусть выбирает. Если выберет вас — значит, ему комфортно в инфантильности и запахе вьетнамского бальзама. Если меня — пусть сам найдёт. Я больше не бегу.
Елена Петровна взяла стул, села. Молча. Даже не язвила. Лицо у неё было не побеждённой, а поражённой.
— А если он вернётся?
— Вернётся — поговорим. Но уже не с позиции: «Маша, ты же взрослая, потерпи». А с позиции: «Маша, ты человек, и я это наконец-то понял.»
Она надела наушники, включила музыку, продолжила мыть посуду.
Свекровь ушла, как привидение. Ни слова. Ни замечания. Ни укола.
Алексей приехал вечером.
Мария была на кухне, мыла пол. Под носом — что-то напевала. На нём — потерянный взгляд и усталость, которая уже не лечится сном.
— Привет, — тихо сказал он.
— Здравствуй.
Он снял куртку, сел.
— Я много думал.
— Редкость для тебя, — не поднимая глаз, отозвалась она. Без злобы. Просто — как факт.
— Я был между вами, потому что не мог иначе. Ты права — я всё время пытался быть «хорошим» для всех. И в итоге оказался плохим для обеих.
Она выпрямилась, повернулась к нему.
— Я не хочу быть той, кто постоянно доказывает, что имеет право на твоё внимание. Я не в конкурсе. Не в кастинге. И точно не в финале реалити-шоу «Сын года».
— Я понял, — кивнул он. — И если ты уйдёшь — я пойму. Это будет справедливо.
Мария села напротив. Спокойно. Как будто речь шла не о браке, а о покупке чайника.
— А ты чего хочешь, Лёша?
Он замолчал. И впервые — долго — молчал. Потом сказал:
— Я хочу, чтобы ты вернулась. Когда готова. В нашу квартиру. Без мамы. И чтобы никто никогда больше не сравнивал, не терпел, не спасал.
Она наклонила голову:
— А мама?
— Мама уедет. Завтра. Уже билеты купил. Я ей сказал: я взрослый. И если ты не уважаешь мою жену — ты не уважаешь и меня.
— Поздновато.
— Я знаю. Но лучше поздно, чем никогда.
Они сидели молча. Долго.
Потом она встала, подошла, обняла его.
