Алексей вернулся с дежурства. С сумкой, перекошенным лицом и осознанием, что лучше бы застрял в лифте с пьяными гастарбайтерами.
— О. Началось с утра?
— Твоя жена меня оскорбляет, — заявила Елена Петровна. — Сравнила с просроченным желе!
— А твоя мать, — в тон сказала Мария, — утверждает, что я — ошибка.
Он снял куртку. Поставил сумку. Помолчал.
— Я… я просто хотел, чтобы вы как-то ужились.
— А ты хотел, — сказала Мария, — чтобы скунс и ёжик жили в одной норе. Красиво, мирно и желательно без крови. Ну извини, биология против.
Елена Петровна захлопнула шкаф.
— Лёша, я уезжаю. Не сегодня, так завтра. У меня есть подруга в Малаховке. Но знай: если ты остаёшься с ней, ты теряешь мать.
— Господи, — простонал он, — мама…
— Я тебе жизнь отдала! — закричала она. — А ты меня на эту хабалку променял! Она тебя сожрёт!
Мария рассмеялась. Громко. Почти истерично.
— Я его сожру? Милая моя, он давно не котлета. Он — холодец. И я — просто гарнир. А вот вы — соус, который портит всё блюдо.
— Всё! — закричал Алексей. — Хватит! Хватит!
Он обернулся на мать:
— Ты знала, что будет конфликт. Но всё равно приехала. Специально. Потому что тебе нужно подтверждение, что я без тебя никто. А теперь видишь, что я кто-то. И бесишься.
Потом — на жену:
— А ты… ты не умеешь уступать. Ни капли. Всё наперекор, всё с сарказмом, всё — в позу. Ты могла бы просто потерпеть пару недель. Но нет — надо было войну устраивать.
Мария вскинула бровь:
— А почему я должна уступать? Я — жена, в своём доме. А она — в гостях. Или я что-то не понимаю?
— Всё вы понимаете! Обе всё понимаете! Просто вам кайфово меня делить, как тушу на базаре.
Он схватил куртку и ушёл. Хлопнул дверью. Даже ключ не взял.
Мария и Елена Петровна остались вдвоём. Опять.
На кухне — тишина.
— Ну что ж, — сказала свекровь, — теперь ты довольна? Сломала сына. Развела. Ты как молоток — стучишь и стучишь, пока гвоздь не вдавится в пол.
— А вы — как ржавчина. Всё разрушаете медленно. Но безвозвратно.
— Ты его не вернёшь. Он всё равно мой.
— Пусть выберет. Наконец-то. А то ходит, как сомелье между двумя ядами.
Обе замолчали. Каждая думала: «Я победю. Во что бы то ни стало.»
Их война перешла в новую стадию — без Лёши.
Алексей не вернулся ни вечером, ни ночью.
Мария не звонила. Ни разу. Лежала на диване, смотрела в потолок и чувствовала себя не женой, а раковиной, в которую кто-то постоянно орёт — и ждёт, что она в ответ запоёт, как соловей.
Елена Петровна хлопала шкафами. Стучала кастрюлями. Громко говорила по телефону с подругой:
— Он ушёл! Да, прикинь, сам! Ночевать где — непонятно. А она, стерва, даже глазом не моргнула. Ходит тут, как королева клиники душевнобольных…
На третий день Алексей прислал смс: «Я на квартире у Миши. Мне нужно подумать. Не пиши пока, пожалуйста.»
Он написал ей. Не матери. Не матери, которая растила, невестку гнобила и теперь молчит, будто её вообще не касается.
Мария перечитала сообщение раз десять. Потом встала, пошла в ванную, умылась, посмотрела в зеркало и сказала:
— А чего, собственно, ждать?
