Она тогда не выдержала и ляпнула: — Да, и мозги ему тоже по цветам сортировала, вот только не нашла ни одного светлого.
С тех пор Галина Сергеевна не упускала случая уколоть. С одной стороны — да, возраст, привычки, взгляд на жизнь советский. С другой — она не слепая, прекрасно видит, где перебарщивает. Просто кайфует. Такой у неё фитнес — моральный прессинг невестки.
Анна поставила кружку в раковину, резко. «А я что, действительно всю жизнь буду жить в треугольнике: я — Лёша — его мама? Меня вообще кто-нибудь спрашивал, хочу ли я в этот геометрический ад?»
В обед Алексей прислал фото грядки. Подпись была на редкость мерзкая: «А вот кто-то тут мог бы помочь, но отдыхает…»
Анна набрала ответ. Потом удалила. Потом снова набрала. И снова стерла. Вместо этого зашла в Госуслуги. Серьёзно. Посмотреть, как там с разводами. Потому что если он не готов быть мужем, то какого чёрта она ещё держится?
Позже, к вечеру, он вернулся. Уставший, с грязными руками и недовольной физиономией.
— Мама сказала, ты просто не хочешь работать. Что тебе бы только шопинг да подкасты, — с порога начал Алексей. — Знаешь, это обидно. И для неё, и для меня.
Анна молчала. Стояла у окна и смотрела, как серый вечер поглощает город. Её лицо было спокойным, но внутри всё горело.
— Ты ведь понимаешь, что у нас больше нет «мы», — тихо сказала она.
— А что есть? — Алексей нахмурился. — Ты хочешь всё разрушить из-за одного дня?
— Нет, Лёша. Не из-за одного. А из-за сотен. Сотен таких дней, где я — не человек, а приложение к твоей маме. Где меня не слышат, не уважают и не защищают.
Он отвернулся. Молча. Словно в него выстрелили, но пуля пролетела мимо — а боль осталась.
Анна достала чемодан. Спокойно. Без истерик. И начала складывать вещи. Не потому что любит скандалы. А потому что устала жить там, где её ценят меньше, чем урожай редиса.
Чемодан стоял посреди комнаты, как упрёк. Ткнёшься в него — и сразу ясно: кто-то уходит. Или — у кого-то заканчивается терпение. Анна смотрела на него так, будто это не её вещи внутри, а последние капли уважения к самой себе.
— Ты это серьёзно? — Алексей стоял у порога, руки в карманах, взгляд обиженного отличника, которого несправедливо выгнали с олимпиады.
— Нет, Лёш. Я в шутку всё сложила, — отрезала Анна. — У нас сегодня вечер иронии: ты говоришь, что меня уважают, я делаю вид, что верю.
Он прошёл в комнату, подошёл ближе.
— Слушай… Я понимаю, ты злишься. Но давай спокойно. Без драмы.
Анна фыркнула.
— А, ты хочешь, чтобы я тихо ушла. По-тихому. Без скандалов. Как ты всё любишь — чтобы было удобно. Мне, правда, жаль, что я тебя этим чемоданом напрягаю. Прости, пожалуйста, что у нас тут «драма», а не как в вашей семье — всё под линейку и по уставу Галины Сергеевны.
Алексей попытался что-то сказать, но она уже пошла в наступление.
