— Ты убрала мои вещи в кладовку? — голос Ольги звенел, как вилка об пустую тарелку.
— Потому что они не должны валяться в детской, — спокойно, но с холодком ответила Ирина, вытирая руки о вафельное полотенце.
— Это не детская, это комната Дмитрия, он в ней вырос!
— Двадцать лет назад. С тех пор он вырос, женился, и мы тут живём. Не ты.
Наступила пауза. Та самая, густая и напряжённая, как молочный кисель в советской столовой. Ирина услышала, как в чайнике щёлкнул выключатель. Вода вскипела. Буквально и метафорически.
— Знаешь, я понимаю, ты меня не любишь, — вздохнула Ольга, проходя в кухню и цепляя взглядом каждую мелочь — от засохшего следа от капустного супа на плите до тапок Ирины, криво поставленных у двери. — Но от этого ты не перестаёшь быть женой моего сына.
— Спасибо за напоминание. А я-то думала, что я его садовник, — отрезала Ирина, насыпая себе чай.
Она уже чувствовала, как поднимается внутренняя волна. Та, от которой хочется либо швырнуть чашкой, либо закричать, либо просто лечь на пол и реветь, глядя в потолок.
Ольга, между тем, села. Прямо. Как на совещании у прокурора. Поджала губы, выпрямила спину. Классика жанра: сейчас будет проповедь.
— Когда я выходила замуж, у нас в квартире жила мама Лёши. До самой смерти. Мы её уважали. Потому что понимали: она — часть семьи.
— Она делала себе ключи от вашей квартиры без разрешения? — Ирина повернулась. В голосе — железо, в руках — дрожь. — Она приходила и перекладывала ваши носки? Или переставляла цветы в спальне, потому что «ей так больше нравится»?
— Не перегибай! — Ольга повысила голос. — Я мать. Мне не нужны разрешения.
— Вот и вся проблема, — выдохнула Ирина. — Ты решила, что раз ты родила Диму, то тебе автоматом перепадает всё, что ему принадлежит. Но квартира — моя. Я платила за неё. Я делала ремонт. Я клеила обои. Я мыла эти полы, когда у меня был токсикоз и кружилась голова.
— О, началось! — фыркнула Ольга. — Разыгрываешь беременность как козырь. Хочешь, чтобы я ушла? Хорошо. Уйду. Потом не удивляйся, что твой муж не выдержит. Мужчины не любят, когда их матери вытирают ноги об кого-то. Особенно об их жен.
— Знаешь, — Ирина медленно села напротив. — Мужчины, которые сами не могут расставить приоритеты, сначала теряют семью. А потом начинают винить всех, кроме себя. У меня с Димой был разговор. И он знает: либо ты, либо мы.
— Ты его ставишь перед выбором?!
— Нет. Это ты поставила его. Своим ключом. Своим самоваром. И этим своим проклятым «я всё знаю, я лучше разбираюсь».
Ольга молчала. Но взгляд — тяжёлый, прицельный. Как у надзирателя, заметившего, что заключённый шепчется. Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы стало неловко. Потом она встала, обошла стол, налила себе чаю. Всё молча. Лишь чай капнул на скатерть — крохотное пятно, будто отметка: здесь была война.
— Я не враг тебе, Ирина, — сказала она тише. — Я просто не хочу, чтобы мой сын оказался под каблуком.
— Если быть женой — это «каблук», то мне страшно представить, кем была ты для Лёши.
