— Поговорил с ней. Жёстко. Как взрослый. Не как мальчик, которому не дали конфетку. Скажи ей, что ты больше не под опекой. Что у тебя есть семья. И ты в ней — муж. А не сын на продлёнке.
Поздно вечером он ушёл. Сказал: к родителям. Сказал, что нужно расставить точки. Без неё.
А она осталась. С маленьким ящиком в руках, в который за день сложила всё, что напоминало о «доброй заботе» Ольги: перечищенные специи, где соль была пересыпана в банку из-под кардамона; оранжевую тряпку, которой та протирала «пыль в углах»; и плюшевую сову с надписью «Семья — это главное», которая неожиданно оказалась в детской.
Это главное. Но не любой ценой. Не ценой себя. Не ценой страха в собственном доме. Не ценой извинений за то, что ты хочешь жить своей жизнью.
Ещё через два дня пришло второе письмо. Сразу на имя Ирины. Без обиняков. Почерк — тот же. Содержание — другое.
«Ты разрушила мою семью. Теперь ты, наверное, счастлива. Но помни: бумеранг всегда возвращается. Я не забуду, как ты выгнала мать твоего мужа. Я не забуду, как ты встала между нами. Пусть Бог тебя простит. Я — нет. Ольга.»
Ирина долго смотрела на бумагу. Не рвала. Не жгла. Просто положила на стол и включила чайник.
— Бумеранг, говоришь… — прошептала она. — Интересно, как он летает, если ты сама себе его в голову метнула.
Позже вечером пришёл Дмитрий. С глазами, будто он не говорил, а вырывался. Он молча вошёл, разделся. Поставил ключи на тумбочку. Без слов протянул ей — один ключ. Без резинок. Без розовых кругов.
— Я всё сказал. Она… она теперь не говорит со мной.
Ирина посмотрела. Потом вздохнула.
— Говорит. Просто теперь письмами.
Он кивнул. Не спорил. Просто подошёл и обнял её. А она почувствовала — он растёт. Прямо сейчас. Из сына — в мужчину.
***
— Она в реанимации. Давление, сердце… врачи говорят, может не пережить ночь, — голос Алексея в трубке был всё таким же негромким, но сегодня в этом спокойствии было что-то ледяное. — Дмитрий… если ты хочешь попрощаться — время сейчас.
Ирина смотрела в окно. Тучи ползли по небу так же медленно и неотвратимо, как эта чертова история — от «мама пришла на чай» до «мама умирает и всё теперь на тебе, сынок». Она почувствовала, как в ней поднимается тяжесть. Не вина — нет. Ответственность чужая. Чужое бремя. Чужой спектакль, в который их втянули без спроса.
Она закрыла ноутбук — он пылился третий день, как и её статьи. Всё отодвинулось. Теперь всё свелось к этому: везти мужа на прощание к матери, которая за месяц до этого обвиняла её в разрушении семьи. В письме. С подчерком, как на табличке на кладбище.
Дмитрий молчал в машине. Руки сжимали руль, но ехал она — она настояла. Он был не в состоянии. Он сидел рядом, будто в детстве, когда его везли к зубному — и он боялся, что боль будет, но ещё сильнее боялся, что будет стыдно за слёзы.
— Ты знаешь, что делать? — спросила она мягко, когда они въехали на территорию больницы.
— Нет. Я не знаю, как с ней говорить. Особенно теперь. Особенно… после всего.
