Сарказм — как щелчок по стеклу. Трещина пошла, но не развалилась.
Ирина встала. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Медленно. Без хлопка. А потом просто села на край кровати и уставилась в окно. Там за окном мокли деревья. Ветрено. Осень. Эта серая, злорадная осень, когда даже воздух пахнет чем-то обидным.
Сколько можно? Почему я должна каждый день объяснять взрослой женщине, что у меня есть границы? Почему в тридцать лет мне нужно прятать от свекрови трусы? Почему она вообще чувствует себя хозяйкой в моей спальне?
Внутри росла злость. Не быстрая, как вспышка, а такая, вязкая, липкая. Как гудрон. А под ним — усталость. Страшная усталость от того, что каждый день — борьба. За тишину. За порядок. За право просто быть.
Дмитрий вернулся поздно. Усталый. С глазами, в которых просили не начинать.
— Привет, — пробормотал он. — Как день?
— Прекрасно. Твоя мама снова пыталась меня перекрасить. На этот раз — в уныло-серый.
Он почесал затылок. Сел. Не смотрел в глаза.
— Ир, может, не сейчас?..
— А когда, Дим? Когда она уволит меня из моего дома и поселит в кладовке?
— Она просто… Она не со зла. Она думает, что помогает.
— Делая копии ключей?
Он вздрогнул. Видимо, Ольга не рассказала ему об этом.
— Какие ключи?..
— Дим. Она приходит, когда нас нет. Проверяет холодильник. Моет пол. Иногда стирает мои вещи. И я уже не знаю, то ли это забота, то ли подготовка к захвату территории.
Он молчал. А Ирина уже не могла остановиться.
— У нас будет ребёнок. И я не хочу, чтобы его воспитывали в атмосфере «бабушка знает лучше». Я не хочу, чтобы она приходила и говорила мне, как кормить, чем лечить, когда крестить и в какую школу. Я хочу, чтобы она жила своей жизнью. В своей квартире. Своим самоваром.
— Она может обидеться…
— Это не мой диагноз, Дим. Если человек обижается, потому что его не пускают туда, куда его не звали, — это не обида. Это контроль.
Пауза. Молчание. Опять. Эти их любимые паузы.
— И что ты хочешь, чтобы я сделал? — тихо спросил он.
— Чтобы ты вернул ей ключи. И сказал, что мы — семья. А она — родственник. И это разные вещи.
Дмитрий встал. Медленно. Подошёл к тумбочке. Достал связку. Три ключа. Один из них — с розовой резинкой. Тот самый.
Он молча взял его, пошёл к двери. Оделся. Ушёл.
А Ирина осталась. С животом, который уже начинал чуть заметно округляться под футболкой. С чайником, остывшим на плите. И с тем жутким чувством, когда ты победил, но почему-то хочется плакать.
***
— Ты довела мать до давления. Ты этого хотела? — голос Дмитрия был негромкий, но в нём сквозило что-то новое. Усталость, злость. Или страх. Или всё сразу.
— Я довела?! — Ирина резко поднялась с табуретки, так что кофейная кружка качнулась и чиркнула по столу. — Может, ты хочешь, чтобы я прислала ей открытку с извинениями за то, что посмела иметь свою квартиру?!
Дмитрий не ответил. Он стоял в прихожей, будто не решаясь зайти. В руках — конверт. Старомодный, бумажный, с подчеркнуто аккуратным женским почерком.
