— Просто её сегодня не было. А детей привела какая-то соседка. И сказала, что Вероника в больнице. Нервный срыв, вроде.
Инга молча выслушала. Поблагодарила. Повесила трубку.
Через час она уже стояла у регистратуры. Нашла отделение. Палата. Вероника лежала с капельницей, глаза полузакрыты. Бледная. Без макияжа. Такая обычная.
У неё случился нервный срыв. Она была в депрессии и отчаянии — так пояснил врач.
— Инга? — голос её был слабый. — Ты пришла…
Инга села рядом. Молча.
— Прости. Я… перегнула. Ты всегда была опорой. Я снова перепутала доброту с возможностью использовать. Я… не умею по-другому.
Инга молчала. Это было не прощение. Это было признание. И, как ни странно, ей стало легче.
Несколько дней она ухаживала за её детьми, пока Вероника лежала в больнице. Варила суп. Забирала Машу из сада, искала потерянные перчатки Тимки. Убирала. Стирала.
Но теперь — не из чувства долга. А потому что выбрала.
Через несколько дней после выписки Вероника пришла.
Без детей. Без сумок. В руках только шарф, смятый от сжатых пальцев.
— Можно на минуту? — спросила с порога.
Инга кивнула. Вероника села на край дивана. Взгляд — опустившийся, голос — тише обычного.
— Я не за прощением. Я за точкой. За честностью.
Она выдохнула и сказала:
— Я решила уехать. Домой, в село. Я пыталась жить здесь, в городе. Искать новую жизнь, новую опору. А на деле — просто затащила за собой всё старое. Даже в тебе пыталась найти кость, за которую можно уцепиться. Прости.
Инга молчала. Впервые — без напряжения.
— Спасибо тебе за всё. Особенно — за тот момент, когда ты перестала молчать. Ты спасла не только себя.
Они обнялись. Коротко. Без слов. И без боли.
Вероника ушла. А в квартире снова стало тихо.
