Через два часа, когда всё было окончено, суд вынес решение: оставить квартиру в совместной собственности Юли и Артёма. Действия Веры Николаевны признать вмешательством без правовых оснований. Попытку признания сделки ничтожной — отклонить.
Судья ушла. Юля осталась в зале. И тут появилась Вера Николаевна. Без слов. Без пакета. Без запаха котлет. Просто подошла.
— Ты победила. Пока. Но он всё равно мой сын.
— А я — его жена. Пока. Но в отличие от вас, я знаю, когда отпустить.
Вера Николаевна кивнула. И ушла. Почти по-человечески. Почти.
Вечером Артём вернулся. Стоял у двери, как в сцене дешёвого сериала: *«Я всё понял. Я был неправ. Прости». *
Юля наливала вино. Одно бокал. Себе.
— Я подаю на развод, Тём. Не из-за неё. Из-за тебя. Ты всё знал. Видел. Молчал. А я хочу рядом того, кто — если что — встанет рядом, а не между. Или за спину не спрячется.
— Вот именно. Любил. А теперь — просто живи. Без меня. И без мамы, желательно.
Через год Юля жила в другой квартире. С новым человеком. Без драмы. Без вторжений. С договором на всё.
Артём жил с мамой. В той самой детской. В комнате, где всё было по-прежнему. Даже постельное бельё с машинками. Символично.
Вера Николаевна больше не судилась. Но каждый вечер смотрела в окно, как будто ждала, что кто-то вернётся.
А никто не возвращался.
Конец. Громкий. Без шансов на продолжение.
