Через месяц в библиотеке она увидела объявление: «Открытые лекции по истории искусства». Вход свободный. Сходила на одну. Потом на другую. Там был мужчина в сером свитере, с добрым голосом, который рассказывал, как Модильяни писал портрет жены, уже зная, что умрёт. Она слушала, не как студент. Как человек, которому больно — и важно.
В ежедневнике появились записи:
Среда — ничего не делать.
Сын не звонил три недели. Потом прислал сообщение: «У нас всё нормально. Лиза спрашивает, как ты». Она ответила: «Передай, что бабушка её любит. И пусть рисует то, что хочет».
Иногда в доме на лестнице встречалась с медсестрой. Та кивала, ничего не говорила. Надежда — тоже. В какой-то день они вместе держали лифт. Потом разошлись, не обернувшись.
В раннее утро, в начале ноября, Надежда варила себе кофе. На плите шипел турецкий ковш. За окном дул ветер. Она открыла форточку. В лицо пахнуло холодом, мокрыми листьями и чем-то новым. Не ярким, не восторженным — просто другим.
Она присела с чашкой на подоконник. Внизу — обычный двор. Детская площадка. Пожилой сосед выгуливал таксу.
Надежда не улыбалась. Не плакала. Просто смотрела. Дышала.
И этого было достаточно.
