— Десятки. Если не сотни. Он сам не говорит, но я видел — ему звонили, он орал. Видимо, денег нет.
Ирина пошла домой пешком. Долго. На полпути села на скамейку и уткнулась в ладони. Сердце стучало в ушах. Воспоминания — как он обвинял её в пустых тратах, как кричал из-за лишнего пакета молока — теперь казались насмешкой.
А на следующий день Тимофей снова позвонил. Радостный.
— Мам, а к нам Лена приходила!
— Ну, папина бывшая. Я спросил, кто это, а он сказал, что просто знакомая. А потом они чай пили…
Сначала в груди будто всё сжалось. Потом — выпрямилось. Холодно. Резко. Осторожно.
Лена. Та самая, из «давно забытого». Та, что звонила «по делу». Та, о которой Антон говорил: «Глупая была история, зачем вспоминать».
Она не сказала сыну ни слова. Просто закончила разговор. Потом долго сидела, не двигаясь, с холодными пальцами и ясной головой.
Позже, вечером, Антон написал: «Мне жаль. Очень. Мы можем поговорить?»
Она не ответила сразу. Просто закрыла телефон и легла. Спала тяжело. Без снов.
Прошло больше двух недель. Ирина снова вошла в ритм: работа, садик, покупки. Вечерами смотрела в потолок и думала — не о нём, а о себе. Ночами снились разные квартиры, все — без стен, с ветром, и никто не спрашивал: «Где варенье?» Иногда она просыпалась в холодном поту, с ощущением, будто снова живёт в доме, где нельзя вздохнуть без упрёка.
Психолог на последней встрече спросила:
— А вы можете сказать: «Я имею право на тишину»?
Ирина пробовала вслух. Сначала тихо. Потом уверенно. Это казалось нелепым, но странно освобождающим.
Наташа поддерживала — не навязчиво, но точно. Однажды, когда Ирина мыла посуду, сестра сказала:
— Ты теперь другая. Я даже не знаю, как ты жила тогда. Будто сгорела вся, а теперь заново отрастаешь.
А однажды в обед к Ирине в офис заглянул Саша — тот папа с ярмарки. Принёс коробку с печеньем: «Ты тогда сказала, что любишь песочное. Просто… ты в тот день выглядела так, будто мир от тебя отвернулся. А теперь — небо в глазах».
Она не знала, что ответить. Но запомнила.
Антон появился вечером, когда уже смеркалось. У порога стоял, сжав руки в замок. В глазах — страх. Не злость. Не обида. Именно страх потерять совсем.
— Я понял, что я всё сломал, — сказал он. — Ты была рядом, и я не видел. Срывался. Жрал твою любовь, будто она бесконечная.
Она смотрела молча. И не пускала. Пока не скажет главное.
— Почему ты не сказал про долги?
— Я… Я думал, вытяну. Старые долги, ещё до тебя. Сначала один кредит, потом второй, потом знакомым. Я не знал, как выбраться. Стыдно было. А потом — страшно. Когда начали угрожать.
— А ты на меня орал из-за молока.
— Я больше не хочу жить в страхе, — сказала Ирина. — Ни из-за тебя, ни рядом с тобой.
— Я бы хотел всё исправить. Не словами. Делом. Мне нужна ты. И Тимофей. Но не любой ценой. Только если я — не мебель. Не приложение.
