— Мне теперь всё можно, — усмехнулась она. — Какой смысл в запретах, когда счёт идёт на недели? Но я не хочу праздновать, Ниночка. Я соврала тебе. День рождения у меня в ноябре, ты же знаешь. Я просто… — она запнулась, — просто хотела увидеть тебя. Поговорить. Попросить прощения, пока есть время.
Я кивнула. Конечно, я знала, когда у неё день рождения. Двадцать третьего ноября. Мы с Михаилом всегда поздравляли её, дарили подарки. Обычно она принимала их с холодной вежливостью, никогда не показывая, нравятся они ей или нет.
— И ещё кое-что, — продолжила она, открывая сумочку. — Я хотела отдать тебе это.
Она достала небольшую бархатную коробочку тёмно-синего цвета.
— Это серьги моей матери. Жемчуг. Настоящий, не культивированный. Мама получила их от своей матери, а та — от своей. Семейная реликвия.
Она протянула коробочку мне. Я не решалась взять.
— Евгения Павловна, это же… Это должно остаться в семье. У вас есть племянницы…
— У меня нет никого ближе тебя, Ниночка, — тихо сказала она. — Ты была женой моего сына. Ты любила его, как никто другой не смог бы. И он любил тебя. Вы были семьёй. Настоящей, крепкой. Той, которую я так и не сумела создать.
Я смотрела на неё, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Сколько лет я ждала от неё признания, хоть капли тепла. И вот теперь, когда прошло столько времени, когда Михаила нет в живых, она говорит мне эти слова.
— Возьми, пожалуйста, — она настойчиво протягивала коробочку. — Мне будет спокойнее, если я буду знать, что они у тебя. Что эта ниточка не прервалась.
Я приняла коробочку, осторожно открыла её. На тёмно-синем бархате лежали две жемчужины — идеально круглые, с лёгким розоватым отливом. Простая, элегантная оправа из белого золота. Я вспомнила, что видела эти серьги на Евгении Павловне только однажды — на свадьбе Михаила. Она надела их с тёмно-синим платьем и выглядела потрясающе.
— Они прекрасны, — прошептала я. — Спасибо вам.
— Не благодари, — она махнула рукой. — Это меньшее, что я могу сделать. — Она помолчала. — Знаешь, я ведь много думала о тебе все эти годы. После смерти Миши особенно. Думала о том, каково тебе одной. Хотела позвонить столько раз… Но не решалась. Стыдно было. За те слова на похоронах… Я была не в себе от горя. Но это не оправдание.
— Я понимаю, — сказала я. — Правда понимаю.
И это тоже была правда. Я помнила своё оцепенение после известия о смерти Михаила. Помнила, как кричала в подушку, как разбила любимую вазу, как обвиняла весь мир в его смерти. Горе делает нас неузнаваемыми даже для самих себя.
Мы проговорили до вечера. Впервые за тридцать лет мы по-настоящему разговаривали — о Михаиле, о прошлом, о жизни. Она рассказывала мне истории из его детства — смешные, трогательные, которые я никогда не слышала. А я делилась с ней нашими моментами — маленькими радостями, путешествиями, планами на будущее, которым не суждено было сбыться.
