Я помню тот день так отчётливо, словно он был вчера, а не полгода назад. Стоял июнь, но лёгкий северный ветер трепал листву на старой липе под окном, напоминая, что лето в нашем городке всегда приходит с опозданием. На кухонном столе стояла чашка остывшего чая — третья за утро. В прежние времена Михаил непременно сказал бы: «Ты опять не успела выпить горячим». А я бы отмахнулась и улыбнулась в ответ. Но теперь я пью чай в одиночестве, и некому напоминать мне о таких мелочах.
Телефон зазвонил ровно в одиннадцать. Я вздрогнула, расплескав немного чая на скатерть — ту самую, льняную, с мелкими васильками по краю, что Михаил привёз мне из командировки в Кострому. Пятнадцать лет назад. Странно, как память цепляется за такие детали.
— Алло, — произнесла я, прижимая трубку к уху и промакивая скатерть салфеткой.
— Ниночка, здравствуй, родная.
Мои пальцы застыли над расплывшимся пятном. Этот голос. Сколько лет я не слышала его? Пять? Нет, семь. Семь лет прошло с тех пор, как Евгения Павловна, мать Михаила и бывшая свекровь, позвонила мне в последний раз. Тогда, после похорон сына, она сказала: «Ты никогда не была ему хорошей женой». И положила трубку.
— Евгения Павловна, — мой голос звучал ровно, хотя сердце забилось часто-часто, как у пойманной птицы. — Чем обязана?
По ту сторону линии повисла пауза. Долгая, тяжёлая. Я слышала её дыхание — прерывистое, словно ей тяжело даются слова.
— Я приеду к тебе на следующей неделе, — наконец произнесла она. — В среду. На поезде. Встречать не нужно, такси вызову.
Не вопрос, не просьба — утверждение. Как всегда. Ничего не изменилось. Семьдесят шесть лет, а характер всё тот же. Я невольно взглянула на свою руку, всё ещё сжимающую салфетку над чайным пятном. Костяшки побелели.
— Зачем? — только и спросила я.
— День рождения у меня, Ниночка. Семьдесят семь исполняется. Хочу с тобой отметить. С роднёй. «С роднёй». Это слово прозвучало так фальшиво, что я чуть не рассмеялась. Какая я ей родня? Бывшая невестка, вдова её единственного сына. Женщина, которую она никогда не принимала, считала недостойной Михаила, «простушкой из бухгалтерии». Так она меня называла за глаза, а я узнала случайно — Михаил проговорился после очередного визита матери, когда мы поссорились из-за какой-то ерунды.
— Евгения Павловна, — медленно начала я, подбирая слова, — вы уверены, что хотите приехать именно ко мне? У вас же есть сестра в Воронеже. И племянники…
— Сестра в санаторий уехала. А племянники… — она сделала паузу. — Ни к чему это. К тебе хочу.
Что-то в её голосе заставило меня насторожиться. Усталость? Отчаяние? За тридцать лет знакомства я не слышала в голосе свекрови ничего, кроме уверенности и сдержанного недовольства. А теперь — эта странная интонация, словно под железной маской проступило что-то человеческое, уязвимое.
— Хорошо, — ответила я, сама удивляясь своим словам. — Приезжайте.
