Положив трубку, я долго смотрела в окно на покачивающиеся ветви липы. Почему я согласилась? Из вежливости? Из жалости? Или, может быть, из любопытства — узнать, что же привело эту гордую, несгибаемую женщину в мой дом после стольких лет тишины?
Память услужливо подкинула мне картинку: Евгения Павловна на пороге нашей первой квартиры — крошечной однушки на окраине города. Мы с Мишей только-только поженились, обживали наше скромное гнёздышко. Она вошла, оглядела наш уютный беспорядок, задержав взгляд на стопке книг у дивана и на моих акварельных набросках, приколотых к стене (рамок у нас тогда не было). «И это всё, на что ты способен, сынок?» — спросила она тогда. Не меня — его. Словно я была не женой, а досадным приложением к неудачной судьбе сына.
Михаил тогда промолчал, только стиснул зубы. А я… я тоже промолчала. Первый из бесчисленных случаев, когда я глотала обиду, чтобы не расстраивать мужа. «Она же мать, Ниночка, — говорил он потом, — у неё своё представление о жизни. Она желает мне добра». Он всегда её оправдывал. Даже когда она пыталась познакомить его с дочерью своей подруги — «девочкой из хорошей семьи, с перспективами» — уже после нашей свадьбы. Даже когда она намекала, что я никогда не стану хорошей матерью для её внуков…
Впрочем, она оказалась права. Детей у нас не было. Не получилось. Потом были врачи, бесконечные обследования, попытки лечения. Но в сорок я сдалась. А Михаил сказал тогда: «Нам и вдвоём хорошо, правда же?» И поцеловал меня в висок. Это был наш особенный жест — поцелуй в висок. Интимнее, чем в губы.
Я вздохнула и поднялась со стула. Нужно было готовиться к визиту свекрови. Вытащить из шкафа парадный сервиз, перестирать занавески, натереть полы. Евгения Павловна всегда замечала любую пылинку, любое пятнышко на скатерти. «Военная косточка», — объяснял Михаил. Её отец был полковником, и она выросла в семье, где дисциплина ценилась превыше всего.
Неделя пролетела в хлопотах. Я выбивалась из сил, стараясь сделать квартиру безупречной. Словно снова была молодой невесткой, жаждущей одобрения. Смешно. В пятьдесят четыре года гнаться за одобрением женщины, которая никогда не считала тебя достойной своего сына.
Наконец наступила среда. Ровно в два часа дня в дверь позвонили. Я глубоко вдохнула, прежде чем открыть. На пороге стояла Евгения Павловна — прямая, подтянутая, с безукоризненной укладкой и в строгом тёмно-синем костюме. Только глаза выдавали возраст — потускневшие, с тяжёлыми веками. И морщины, которые она пыталась скрыть умелым макияжем.
— Здравствуй, Ниночка, — произнесла она и протянула мне небольшой пакет. — Это тебе. Твой любимый зефир в шоколаде. Ты ведь всегда его любила?
Я растерялась. Евгения Павловна никогда не дарила мне подарков. Даже на день рождения ограничивалась формальной открыткой. И уж тем более никогда не запоминала, что я люблю.
— Спасибо, — пробормотала я, принимая пакет. — Проходите, пожалуйста.
