— Жестока? — подсказала она. — Потому что боялась. Боялась, что ты заберёшь у меня сына. Что он будет любить тебя больше, чем меня. И он действительно любил. — Она горько усмехнулась. — Я видела, как он смотрел на тебя. Так мой Григорий никогда на меня не смотрел.
Григорий — отец Михаила. Он ушёл от них, когда Мише было семь. Ушёл к другой женщине, молодой и красивой. Евгения Павловна никогда не говорила о нём, словно вычеркнула из своей жизни. И Михаил тоже редко вспоминал отца.
— Я ревновала, — продолжала она. — Глупо, знаю. Материнская ревность — самое неприглядное чувство. Но я ничего не могла с собой поделать. А потом… потом стало поздно что-то менять. Гордость не позволяла признать, что я была неправа. И вот теперь… — она развела руками, — теперь приходится сжимать время. Всю жизнь я откладывала важные слова на потом, а теперь «потом» кончилось.
В её глазах блеснули слёзы — впервые на моей памяти. Я смотрела на эту женщину, которую столько лет считала бездушной и жестокой, и видела перед собой просто старую, одинокую мать, потерявшую сына и страшащуюся собственной смерти.
— Я не держу на вас зла, Евгения Павловна, — тихо сказала я, и это была правда. Вся горечь, все обиды словно растворились, оставив только усталость и странное спокойствие.
— Нет? — она подняла на меня недоверчивый взгляд. — Даже после всего, что я сделала? После всех тех слов?
— Знаете, после смерти Михаила я много думала. О жизни, о прошлом. О том, что по-настоящему важно. И поняла, что обиды — это такая бессмысленная трата времени. Они ничего не меняют, только отравляют настоящее.
Евгения Павловна смотрела на меня с каким-то новым выражением — то ли удивление, то ли уважение мелькнуло в её взгляде.
— Ты мудрее меня, Ниночка. Всегда была. — Она помолчала. — Миша это видел. Ценил в тебе. Говорил мне: «Мама, Нина никогда не опускается до мелочности». А я не слушала. Или не хотела слышать.
Она отпила глоток чая, поморщилась.
— Остыл, — сказала она. — Как всегда у меня. Никогда не успеваю выпить, пока горячий.
Я невольно улыбнулась. Эта фраза, эта ситуация — они были такими… домашними. Обыденными. Как будто мы с ней вот так просто сидели за чаем много раз, как родные люди.
— Давайте я подогрею, — предложила я, протягивая руку к её чашке.
— Не нужно, — она покачала головой. — Я привыкла к холодному чаю. Говорят, в нём меньше кофеина. Для сердца полезнее.
Мы замолчали. За окном начался дождь — мелкий, осенний, шуршащий по листьям. Я всегда любила этот звук. Михаил тоже любил. В дождливые вечера мы часто сидели на кухне, пили чай и слушали, как капли стучат по подоконнику. Не говорили ни о чём — просто были вместе.
— Мы можем отпраздновать ваш день рождения, — вдруг сказала я. — У меня есть торт. И шампанское. Если вам можно…
