— А мне вот интересно, это он тебе так сказал, или ты ему гастрит сама придумала? Чтобы оправдать свой священный рацион?
— Всё, — Оксана хлопнула по столу ладонью, и та со звоном отозвалась на блюдце. — Я больше не могу. Я стараюсь — я вам матрас ортопедический купила, чтобы спина не болела, вас в поликлинику записала к неврологу, я всё сделала, чтобы вам было удобно!
— А я, значит, свинья неблагодарная, да? — свекровь обернулась к ней и тоже перешла на крик. — Вот ты мне скажи, Оксана, ты вообще женщиной когда-нибудь была? Или только командиром?
— Я — женщина, мать и жена! И мне не нужно, чтобы в моём доме устраивали мне проверку на человечность! — выдохнула она и, развернувшись, ушла в спальню, громко захлопнув за собой дверь.
Кухня осталась в тишине. Даже холодильник, казалось, затаил дыхание. Только где-то на стенке тикали часы — настенные, подаренные ещё на свадьбу. Те самые, что всё время показывали немного вперёд. Как и сама жизнь, вечно бегущая мимо, мимо этих криков, мимо непонятых жестов доброй воли и упущенных моментов.
Анна Ивановна, не двигаясь, стояла перед раковиной. Потом осторожно взяла тряпку, всё ту же, и аккуратно положила её на край мойки, будто извиняясь.
В прихожей зазвонил телефон. Это был Иван. Но трубку никто не взял.
— Ну, вот и вся твоя «гармония», — проговорила Анна Ивановна, не глядя на невестку. — Психует, орёт, двери хлопает. Только телевизор остался, чтоб громче всех.
Оксана стояла у раковины с кружкой и смотрела в окно. Её руки дрожали, но не от холода — от злости, от усталости, от невозможности что-то сказать, не сорвавшись. Она не спала толком третью ночь. Сны снились тревожные: кто-то лезет в её сумку, кто-то забирает у неё постель, а она кричит, а рот — не открывается.
— Я не хлопала дверью. Я ушла, потому что не могу разговаривать с человеком, который не слышит, — наконец сказала она, повернувшись.
— А ты попробуй не командовать, а говорить, — хмыкнула свекровь. — Может, и услышат.
— А вы попробуйте жить у кого-то в доме и не устанавливать свои порядки. Вот эксперимент такой проведите.
Анна Ивановна резко повернулась к ней, в руке — деревянная лопатка, которой она мешала кашу. В другой — полотенце. Вид у неё был, как у надзирателя, которому третий раз не сдали норму.
— Знаешь что, Оксана, — сказала она. — Я вот думала: ну, молодая, неопытная, неловкая… Поживём — и притрёмся. А ты просто злая баба. Тебе всё не по тебе. У тебя даже муж — по расписанию. Тебе бы робота, а не человека.
— А вам бы не сына, а слугу, — огрызнулась Оксана. — Чтобы на коленках ползал и «мамочка» пел до пенсии. Вы хотите, чтобы он отчитывался перед вами, как в первом классе.
— Да он сам ко мне приходит! Сам советуется! А ты тут стоишь, вся такая важная… думаешь, если у тебя ипотека на квартиру, то ты тут всем правишь?
— Я тут не «всем» правлю. Я живу. Живу в своём доме. И пытаюсь не сойти с ума от того, что каждый день начинается с замечаний о «не так сваренной каше» и «слишком белом постельном белье».
