А в коридоре Иван сел на край скамейки, закрыл лицо руками и впервые за тридцать восемь лет захотел исчезнуть — хотя бы на час, на день, на неделю. Хоть куда-нибудь, где никто не скажет: «Ты должен…»
— Оксана, открой, пожалуйста, — голос Ивана был глухим. Он стоял перед дверью спальни уже минут пять.
— Мне нужно остыть, — сухо ответила она. — А тебе — определиться.
— Мне не с кем из вас жить, если вы друг друга ненавидите.
— Я её не ненавижу. Я защищаюсь. А ты — прячешься.
Он ушёл. А через полчаса Оксана услышала, как хлопнула входная дверь. И в квартире стало тревожно тихо.
Анна Ивановна сидела на кухне. Перед ней — кружка с недопитым кофе и список объявлений о сдаче комнат, распечатанный с интернета. Очки сползли на самый кончик носа, но она не поправляла. Взгляд её блуждал где-то в стороне, в точке на стене, где, по мнению Оксаны, надо было давно покрасить.
— Вот и докатились, — прошептала она вслух. — В собственную старость — как чемодан без ручки. Только не выкидывают, потому что совесть мешает. До тех пор, пока она не треснет.
Оксана стояла в дверях.
— Никто вас не выкидывает. Это вы ставите нас в положение «либо вы, либо я».
— А как же «вместе»? Где ваш женский такт? Где терпение? Я же не враг вам…
— Нет, вы враг. Не сразу. Постепенно. Капля по капле. Замечание за замечанием. Манипуляция за манипуляцией. Вы ни разу не спросили: «А как тебе с этим?» Зато сколько раз было «в моё время», «мы бы так не жили», «это ты виновата».
— Мне шестьдесят четыре года! — вспыхнула Анна Ивановна. — У меня остался только один сын, и я просто… я просто хотела быть рядом!
— Но вы не рядом, вы вместо. Вместо уюта — напряжение. Вместо любви — контроль. Вы не мать, вы пиявка. Вы сосёте всё: время, силы, внимание. А когда остаётся пустота — делаете вид, что вы — жертва.
Анна Ивановна встала. Медленно, с кряхтением. В её глазах было что-то болезненно-искреннее. Что-то, от чего у Оксаны на секунду дрогнуло сердце.
— Значит, я пиявка? — прошептала она. — Хорошо. Я уйду.
— Вам некуда идти, — напомнила Оксана, голос всё ещё был жёсткий, но без прежней злобы.
— Найду. Я не пропаду. Не бойся. Сидела я с твоим Иваном в съёмной квартире с обоями на кнопках, справлюсь и сейчас.
— Это уже не те годы. Вам нужен уход, а не вызовы. Просто… — она замолчала, подбирая слова, — просто вы не умеете быть рядом и молчать. Не вмешиваться. Не переделывать. Вам обязательно надо настроить всех под себя.
— А ты хотела, чтобы я как — как мебель? Сидела в углу и только кивала? Я же не растение!
— Нет. Но вы и не командир. Вы гостья. И я устала быть в осаде.
И тишина. Такая, что даже капли воды из-под крана звучали, как удары в грудь.
И тут раздался звук ключа в замке. Вернулся Иван.
Он вошёл, увидел их двоих — обе стояли, как в театре перед развязкой: одна с гордой спиной и каменным лицом, вторая — с глазами на мокром месте, но не плачущая. Просто пустая.
