Позже, когда она уже сидела на кухне с чашкой чая, пришло сообщение от Кирилла:
«Ты всё усложнила. Мама хотела, как лучше. Я вообще не понимаю, зачем ты это делаешь. Нам нужна пауза.»
Она прочитала его трижды. Потом написала:
«Пауза — это кнопка. Люди — не телевизор. Удачи.»
И нажала «удалить контакт».
Суд назначили на начало апреля. Весна в Москве выдалась холодной, злой, как утренний маршрутчик в пробке. Александра купила себе новую куртку — бежевую, с аккуратным воротником. На суд она пришла в ней, застегнув молнию до подбородка, будто броню надела.
Кирилл явился не один — с матерью. Вера Михайловна тащила папку, в которой, по слухам, были чеки за посудомоечную машину, планировка квартиры, ксерокопия завещания прабабушки Кирилла и, возможно, фото Александры на фоне мусора — в доказательство моральной деградации.
Судья была уставшая, как все госслужащие после пяти лет на одном месте. Спросила, есть ли шанс на примирение.
Александра посмотрела на Кирилла. Тот поёрзал в кресле и сказал:
— Ну, если Саша не будет настаивать, я не против подумать…
— Нет, — перебила Александра. — Не надо думать. Я точно решила.
Вера Михайловна вскинулась:
— Она просто хочет квартиру! Она его не любит, она никогда его не любила! Это всё из-за денег!
— Простите, — спокойно сказала Александра, — а вы с ним договорились, кто из вас будет разводиться? Или вы вдвоём в браке?
Судья подняла глаза. Молча.
— Я прошу признать право собственности за мной, — продолжила Александра. — Квартира приобретена до брака, выплачена за мой счёт, ремонт сделан на мои деньги. Все документы — в деле. Если госпожа Вера Михайловна считает иначе — пусть подаёт отдельный иск.
— Мы подадим! — гаркнула свекровь. — Мы в апелляцию, в кассацию, везде!
— Подайте, — кивнула Александра. — Только начните с жизни своей, а не моей.
Судья что-то записала. Потом громко, монотонно, как будто читала погоду, произнесла:
— Суд постановил: расторгнуть брак. Споров о детях нет. Споров о совместно нажитом имуществе не установлено. Заседание окончено.
Кирилл вышел первым. Даже не обернулся. Как будто сдал бутылки и ушёл домой налегке.
Александра осталась в зале. Не потому, что не могла встать. Просто не хотелось. Судебная форма правды была слишком сухой. Никакой драмы. Никакой финальной сцены, где она кидает кольцо на стол, он падает на колени, а Вера Михайловна хватается за сердце.
Нет. Всё было… буднично. Обыденно. И от этого ещё обиднее.
Она сменила замки. Сняла штору, которую когда-то повесила свекровь. Выбросила коврик в прихожей и повесила над раковиной бумажку: «Никто, кроме тебя, не решит, как тебе жить».
Вера Михайловна звонила.
Сначала, чтобы «обсудить нюансы». Потом — чтобы напомнить о суде. В какой-то момент — просто плакала. А потом стала присылать угрозы через знакомых юристов.
Однажды Александра подняла трубку.
