И финал — звонок из школы, где учился племянник Валентины Ивановны:
— Здрасьте. Это Психология и Поддержка. Максим попросил нас узнать, не хотите ли поговорить с ним. Ему трудно без вас.
Ольга отключила телефон.
Она решила сходить к юристу.
— Я хочу сменить замки, — сказала она. — И оформить у нотариуса запрет на допуск в квартиру третьих лиц. Особенно бывших.
Юрист, хмурый седой мужчина, взглянул поверх очков:
— Да. Три года происходило. А теперь — не будет.
Он кивнул. Без вопросов. Видимо, не первая такая история.
Вечером она впервые за долгое время встретилась с подругой. Наташей. Та сразу заметила перемены:
— Ты будто из клетки вышла. Прямо дышишь. Глаза живые. Брови — не домиком.
— Потому что я больше не боюсь, что с утра из моего кошелька исчезнут деньги на «экстренную медицинскую помощь» косметологу.
Они выпили вина. Вкус свободы оказался терпким, но приятным. Настоящим.
А через неделю пришло письмо. Настоящее, в почтовый ящик, с гербовой печатью и лощёной бумагой. Открыла. Читает.
«В связи с поданным иском о разделе совместного имущества…»
Ольга уселась. Её лицо было неподвижным, как у хирурга перед сложной операцией.
«Максим В. заявляет о своих правах на жилплощадь, как на совместно нажитое имущество…»
— Ага, — прошептала она. — Вот и началось мясо.
Ольга никогда раньше не была в суде. Если не считать гражданской церемонии бракосочетания, которую теперь хотелось вырезать из памяти как ненужную сцену из плохого сериала. Теперь она входила в здание с сумкой, где лежали бумаги, и с лицом, где не было ни капли сомнения.
Зал был душный, линолеум тёртый, как совесть у Валентины Ивановны. Она уже сидела на скамье вместе с Максимом, в траурном свитере и лицом мученицы. Максим был в пиджаке, который явно одолжил — плечи подвисали, как вера в его взрослость.
Ольга прошла мимо и кивнула. Не как знакомым. Как свидетелям. Их общей катастрофы.
Судья — женщина средних лет с видом училки, которой на всё наплевать, но в дневник напишет — начала дело.
— Истец В., вы утверждаете, что имеете право на часть квартиры, принадлежавшей ответчице?
Максим встал. Говорил тихо, глядя в пол:
— Да. Мы были в браке. Я проживал там три года. Я участвовал в обустройстве быта. Покупал мебель…
— Какую? — резко спросила Ольга.
— Один стул. Из «ИКЕИ». Со скидкой. Ты его сломал через месяц, — уточнила она.
— Прекрасно. Переходим к аргументам ответчицы.
Ольга поднялась. Голос у неё был холодный, точный:
— Квартира — моя собственность. Куплена до брака. Документы в деле. Максим не платил ни за ипотеку, ни за коммуналку. Работал урывками. Иногда. Всё остальное — по доброте душевной и за счёт меня.
— Вы пользовались его трудом? — вставила судья.
— Если вы называете «лежать на диване и играть в танки» трудом — тогда да. Я эксплуататор. Прямо капиталистка.
В зале кто-то тихо хихикнул. Судья бросила взгляд — хихиканье умерло.
Максим смотрел на неё с грустью, но уже без надежды. Как смотрит человек, которого поймали на воровстве, а он думал, что это «взять на время».
