В первую неделю Ирина лишилась части посуды (мол, «неудобная, Ириш, я лучше свои миски привезу»), пледа («не дышит ткань!»), и даже своей зубной щётки, потому что «у нас с тобой один организм, деточка, не брезгуй». Алексей молчал. Он вообще теперь молчал чаще. Приходил позже, ел быстрее и на звонки жены отвечал с задержкой, как будто ловил сигнал где-то в Антарктиде.
Однажды ночью Ирина проснулась от скрежета. Спустилась на кухню — Татьяна Петровна колупала ножом старую сковородку. В три утра. Ирина постояла, посмотрела. Та даже не смутилась.
— Не могу спать. Думаю, где нам стол новый поставить. Этот — ну прям как у студентов. Не серьёзно.
— Вы не думали, что нам не нужен новый стол? — хрипло спросила Ирина.
— Ой, Ириш, ты ещё молодая, у тебя вкуса нет. Я ж тебе как мать. Хочу как лучше.
— А я — взрослая женщина. У меня это… как бы муж есть. И квартира моя.
— И что? Думаешь, он будет между нами выбирать? — в голосе матери был металл. Ирина сглотнула.
На следующий день её кошка Мотя исчезла. Просто не стало. Ирина бегала по подъезду, кричала, плакала. Алексей сидел на балконе, молчал. А Татьяна Петровна посоветовала «не заводить тварей, если они тебе дороже людей».
— Может, она выпрыгнула? Или её кто-то подобрал… — выдавил Алексей.
— А может, её кто-то выпустил? — Ирина смотрела ему в глаза. Те были пустыми.
— Ты перегибаешь, Ир. Мамка — не такая.
— Нет, Лёш. Не она «не такая». А ты — не такой. Ты никакой. Пустышка с голосом. Мама тебе и жену выберет, если попросишь.
— Нет. Я просыпаюсь. Спасибо, что помог.
Вечером Татьяна Петровна снова выдвинула новый план — она собиралась переделать кладовку под свою спальню. Потому что «ваши постоянные звуки за стенкой мешают спать, детка». Ирина рассмеялась. Громко, до слёз.
— Вы серьёзно? Мы давно даже не разговариваем, не то чтобы…
— Вот и хорошо. Больше времени для семьи. То есть для меня.
Ирина ушла в комнату. Села. Закрыла глаза.
На следующее утро она позвонила отцу.
— Пап… ты можешь приехать?
— Что случилось, Оль? — голос был строгий, как всегда, но с ноткой тревоги.
— Ты говорил, что если я позову, ты всё бросишь. Так вот. Я зову.
Она положила трубку. Сердце стучало, как кулаки в дверь закрытого РАГСа. Через два дня её жизнь начнёт меняться. А пока — она готовила омлет. На двоих. Себе и отцу. Алексей опять ушёл. Татьяна Петровна всё ещё думала, что победила.
Но у Ирины было оружие. Невидимое, но очень опасное. Решимость.
Павел Сергеевич приехал рано утром. Без звонка. Без предупреждения. В военной куртке, с папкой в руках и взглядом человека, который в девяносто третьем останавливал танк, а сейчас приехал спасать дочь от гораздо более изощрённого оружия — тёщиного напора.
Он не обнимал Ирину. Просто кивнул, глядя, как она выходит ему навстречу босиком по холодному полу.
— Ты похудела, — сказал он, как приговор. — С едой у нас тут сложные отношения, — фыркнула она.
— Судя по тарелке, где под печёнкой лежит варенье, отношения сложные у всех.
