Вечером Ирина сидела с отцом на кухне. Пили чай. Молча. Потом Павел сказал:
— Завтра мы сделаем так. Ты уезжаешь ко мне на пару дней. А я здесь разберусь. Это твоя квартира. Законно. На тебя оформлена. Я уж договорюсь.
— Отец, ты точно не переусердствуешь?
— Я обещаю. Ни одной пощёчины. Только голос. Я умею.
Ирина улыбнулась. Сколько себя помнила — отец всегда был человеком слова. Он мог говорить тихо, но после его фраз замолкали даже самые наглые полковники.
На следующее утро она ушла с маленьким чемоданом. Молчаливая. Спокойная. Только вот в груди что-то гудело. Не страх, не злость, а что-то другое. Осознание, что ты долго шёл в тупик и наконец остановился.
Через час Павел Сергеевич остался один на один с Татьяной Петровной и её сыном.
— Слушайте внимательно. Завтра до полудня вас здесь не должно быть. Вы взрослые люди. Найдёте, где жить. А квартира — её. Подарена родителями, оформлена, зарегистрирована. Попробуете качать права — будет суд. Я знаю, как это делается. Чисто. Быстро. И без визгов.
— Да как вы смеете?! — воскликнула Татьяна Петровна.
— Смею. Потому что вы посмели сделать из моей дочери служанку. А теперь она свободна. И всё, что вы тут устроили — это был ваш выбор. Не её. Она просто позволяла.
Алексей сидел, опустив голову.
— И ты… — Павел повернулся к нему. — Ты, сынок, сам всё испортил. Она тебя любила. До последнего. Но ты любил тишину. Без требований. Так живи с ней. В тишине. Где-нибудь в другом месте.
Когда Ирина вернулась через три дня, квартира была… пустая. Чистая. Только записка на столе: «Дочка. Всё законно. Они ушли. Холодильник пополнил. Папа».
Ирина села на пол. Просто посидела. Без слёз. Без паники. А потом пошла в душ. И стояла там долго. Очень долго.
Впервые за долгое время — одна. И впервые — по-настоящему.
Весна в Москве выдалась с характером: то солнце, то слякоть, то снег валит как в январе. Ирина всё ещё жила одна. Работала, как заведённая. Без лишних слов, без истерик. Офис стал для неё передышкой — с девяти до шести никто не просил приготовить ужин, купить таблетки или «не шуметь, мама спит». Разве что директор иногда косился: слишком сосредоточенная стала. Как будто в ней кто-то умер. Или, наоборот, родился.
Алексей не звонил. Словно его и не было.
Но однажды вечером он пришёл. Просто позвонил в дверь. Без цветов, без торта, с пластиковым пакетом в руках и бледным лицом.
— Привет, — произнёс он. — Ты кто? — спокойно ответила Ирина, не отрывая взгляда от экрана.
— Я… я просто хотел поговорить. Мне негде жить. Мама уехала к сестре в Калининград. А я… Я вспомнил, что у меня вроде как был дом.
— Ты вспомнил это до или после того, как я выгнала тебя из него?
Он сглотнул. На пороге, под дождём, выглядел как щенок, которого оставили на заправке.
— Можно. Но только в коридор. И не надейся, что я приготовила борщ.
Он зашёл. Молча. Поставил пакет. Внутри — те самые ключи. И кольцо. Обручальное. Потускневшее.
— Ты что, разводиться собрался?
— Я пришёл сказать, что понял. Поздно. Но понял.
