Суд в здании бывшего райкома. Всё облуплено, пахнет прокуренным пластиком и чужими жизнями, которые давно уже не отмоешь. Света приходит заранее. Одетая, как на корпоратив в налоговой: пиджак цвета «утопи мои надежды», прическа в стиле «мне плевать, но ты всё равно лох».
Рядом — Лёша. Не улыбается. Не смотрит.
Марина садится напротив. Глазами — ни разу не встретились. Только у Светки губа чуть дёрнулась, когда Марина достала из сумки копии чеков: лекарства, няня, продукты — всё, что она покупала для бабушки. И последнее — справка из поликлиники, датированная за три дня до инсульта:
«Состояние психики стабильное, жалоб нет. Понимание происходящего — полное».
— Истцы утверждают, что завещание было написано под давлением, — бубнит судья, женщина в очках, которая уже съела три конфеты с карамелью за утро. — Вы знали о завещании?
— Нет. Узнала только после смерти бабушки. Меня вызвал нотариус.
— Почему тогда именно вы проживали с ней?
— Потому что других добровольцев не нашлось. Светлана Геннадьевна была в отпуске на Мальдивах, а Алексей Сергеевич — жил со своей новой женой и не выходил на связь.
— Это ложь! — вскрикивает Света. — Мы приезжали! Я привозила лекарства! У меня есть чеки!
— Один раз, — уточняет Марина, — на 8 марта. Привезли «Нурофен» и коробку «Рафаэлло». Потом выставили сторис «в гостях у любимой бабули». Можем приобщить фото?
Судья поджимает губы. Лёша отворачивается.
— Я просто считаю, — Света меняет тактику, говорит тихо, почти плача, — что моя мама не могла вот так взять и лишить нас наследства. Это же семейная квартира. Мы с ней росли. Там папа умер. Там фото висит. Там всё наше!
Марина смотрит на неё с усталой жалостью.
— Это правда. Там всё ваше. Ваши обещания, что «приеду на выходных». Ваши «позже». Ваши «мне сейчас не до этого, я работаю, я в разводе, я уставшая». Всё ваше. Только за гробом вы вспомнили, где стоит чайник. А до этого — ни слова, ни копейки.
— Я не обязана была жить с ней! — кричит Света. — У меня своя жизнь!
— Ты — ничего. Ты — никто. Ты просто в нужное время была под рукой!
— Да? — Марина встаёт. — А ничего, что я жила с ней не «в нужное время», а последние три года? Пока у меня рушился брак, пока ты разъезжала по клиникам, лечила «нервы» и кричала, что устала? А я мыла ей ноги, держала голову, когда она захлёбывалась кашлем, я подписывала бумаги в хоспис. Где ты была тогда?
— Хватит! — рявкает судья. — Это не ток-шоу!
Марина садится. Слёзы уже стекают в рот. Она не вытирает их. Пусть видят.
После заседания её догоняет Лёша. У подъезда. Тот же вид: немного усталый, немного жалкий, слишком поздно извиняющийся.
— Маш, я… я хотел сказать. Я не хотел, чтоб так вышло.
— Вышло. Всё, что ты не хотел, уже случилось.
— Я не знал, что она так упорствует. Света. Я думал, мы просто разделим квартиру и всё.
— Ты думал? Ты вообще давно думал?
— Маш, я ведь тебе не враг.
— Правда? А кто тогда в суде сидел напротив?
Он молчит. Она поворачивается, хочет уйти, но он хватает её за руку.
