— Я просто хочу забрать кое-что, — сказал он, стоя в коридоре в пиджаке, который явно покупала другая женщина.
— Лёш, ну ты серьёзно? У тебя что, ключей нет?
— А мне почему-то их не оставили.
— Потому что ты — не наследник. Ни моральный, ни юридический.
— Слушай, не надо этого. Я вообще-то здесь вырос. Это моя бабка тоже. Я вообще-то…
— Ты вообще-то развёлся со мной, когда я родила, — тихо сказала Марина. — И исчез на четыре года. А теперь хочешь забрать шкаф?
— Там папины медали! — вскипел он. — Ты что, думаешь, я пришёл воровать?!
— Нет. Я думаю, ты пришёл проверить, сломалась ли я. И разочаровался.
Он замолчал. Потом всё же вошёл.
На кухне он сел на табурет, потер руки.
— Света думает, ты согласишься «отдать долю». Она уже нашла риэлтора. Хочет выкупить через знакомых. По цене «ну не московской же, Маш, не жадничай».
— Я ничего отдавать не собираюсь. Я с бабкой жила, я её поднимала, я ей жопу мыла, извините. А она всё слышала. И она выбрала.
— Ты совсем другая стала, — сказал он, глядя в окно.
— Я всегда была такая. Просто ты не замечал. Или не хотел.
— Я хочу, чтобы ты подумала. Димке ведь поступать. А ты с двумя квартирами. Разве справедливо?
— Не тебе говорить мне о справедливости, Лёш. Ты свою долю продал ещё в браке — и не мне.
Он встал, поднял руки, будто сдаётся.
— Всё, всё, не кипятись. Ладно. Тогда увидимся в суде.
— Передай Светке: если она думает, что я — «без мужа, без денег, с ребёнком», и поэтому податливая — пусть вспомнит, кто с ней сидел в одной палате, когда та делала «операцию по-женски», потому что муж уехал в рейс и выключил телефон. И кто тогда держал её за руку.
Он остановился в коридоре. Долго не двигался.
— Жаль, что всё так, — сказал он, уходя.
— Жаль, что раньше не думали. Теперь поздно, — ответила она, заперев за ним дверь.
Поздно вечером Димка вышел из своей комнаты.
— Мам, а мы точно здесь останемся?
— Тогда мы будем сражаться.
Она хотела сказать «нет». Хотела соврать. Но не смогла.
— Пока да. Но мы — сильные.
Он молча обнял её. Марина впервые за долгое время разрыдалась — в его худенькое плечо, которое пахло детством, кроссовками и новой жизнью.
— Мама, ты куда собралась такая?.. — Димка выглядывает из своей комнаты, глядя на неё с осторожностью.
— В бой, сынок, — Марина затягивает пояс чёрного пиджака, поправляет воротник. — Сегодня суд.
— Постараюсь держаться. Но если начну орать — знай: это не слабость, это родовая память.
Он усмехается. Но глаза у него тревожные. Он подросток. И в его мире «наследство» — это слово из кроссворда, а не причина, по которой мама перестала спать по ночам.
— Я с тобой не пойду?
— Нет, Дим. Это война взрослых. У тебя — школа, футбол, и мечты о студенческом общаге без тараканов. Пусть так и остаётся.
Он кивает. А она уходит.
