— И… Костя хотел бы, чтобы ты пришла на похороны. Он говорил, ты всё равно была частью семьи.
— Он это вслух сказал? Или вы вместе так придумали, чтобы я снова влезла в эту «семью»?
Светлана замолчала. Потом пробормотала:
— Просто приезжай. Всё. Адрес ты знаешь.
Адрес я знаю, да. Знаю и то, где у вас хранится коробка с теми чеками, которые я подсовывала вам безвозмездно. Знаю, где я оставила нервы, молодость и наивность.
Похороны прошли по шаблону. Плачущие соседи, фраза про «хорошую женщину», которая жила «ради детей» (не уточняя, за чей счёт), немного алкоголя, и много наигранного траура.
Константин не подходил. Лишь смотрел издалека. С извиняющимся взглядом. Привычный взгляд. Он им пользовался вместо поступков.
Сестра Анна, будто мимоходом, в кухне, когда Галина налила себе чай, сказала:
— Мамина квартира теперь ваша. Ну, точнее… напополам с Костей.
— Какая квартира? — напряглась Галина. — Вы про двушку на Парковой?
— Она её переписала на него полгода назад. Но с припиской — в случае её смерти, имущество делится между ним и ближайшим родственником. То есть… тобой.
— Простите, что?! — Галина чуть не уронила чашку. — Я к ней не родственник. Мы уже были в разводе. Какой «ближайший»?
— Вот именно. Но в завещании ты всё ещё значишься как жена. Она не знала, что вы официально развелись. Костя не говорил.
Вот это подарок. Наследство от женщины, которая презирала меня. И теперь я с ним напополам?
— Мне эта квартира не нужна, — сказала она Косте, когда он догнал её у подъезда. — Оставь себе. Твоя мама — твоя квартира.
— Гал… — он сжал губы, засунул руки в карманы. — Она написала завещание тогда, когда ты ещё была со мной. Она считала, что ты — семья. Несмотря на всё.
— Считала? Или просто не обновляла документы, как и таблетки в аптечке?
— Послушай… я понимаю, ты злишься. Но… может, ты зайдёшь? Мы давно не говорили.
— Ты хочешь «поговорить» или снова подвесить меня на крючок ответственности?
Он опустил глаза. Потом неожиданно сказал:
— Я не справился. С мамой, с тобой, с собой. Я как будто… проснулся один раз — и всё уже рухнуло. Я не заметил, когда ты ушла.
— Я не ушла. Я уехала. На трезвую голову, с чемоданом и полной уверенностью, что больше не хочу просыпаться рядом с тем, кто не может выбрать между матерью и женой.
— Я сдал ту квартиру. В аренду. Деньги пополам. Тебе — как по завещанию.
— Надо. Это правильно. Ты… много сделала. И, как ни странно, мама это знала. Просто не могла признать.
— Признать? Что я её кормила и одевала, когда она считала, что я «меркантильная выскочка»?
— Она не умела благодарить. Всё казалось, что её сын должен всё сам. А ты — как укор ей. Что не он тебя содержит, а ты его. Она этого не прощала.
Галина вздохнула. А ведь он прав. Она терпеть не могла быть зависимой. Даже если зависимость была добровольной. Гордыня — как бетон: гниёт, но выглядит монолитом.
— Ты тоже не умел благодарить. Ты просто… пользовался. — Она посмотрела ему в глаза. — Знаешь, чем ты отличаешься от своей матери?
