— Я не прошу выбирать. Я просто хочу, чтобы у нас дома было спокойно. Чтобы Костя не просыпался ночью от криков. Чтобы я не боялась выйти на кухню и быть обвинённой в том, что я «не так варю суп».
— Ты не виновата. Виноват я. Я годами позволял маме управлять своей жизнью. Сначала это было удобно. Потом — привычно. А потом… она просто поселилась у нас. И я понял, что всё.
Настя промолчала, ожидая продолжения.
— Завтра я поговорю с ней. По-настоящему. Не так, как раньше. Я скажу, что она либо принимает нашу жизнь такой, какая она есть, либо ей придётся переехать. Не угрозой. Просто выбор.
— Может быть. Но она и так нас не прощает — за то, что мы не живём по её правилам.
На следующий день Илья пришёл с работы около шести, снял куртку и направился прямиком к комнате матери. Постучал.
За дверью послышались шаги. Зинаида Петровна открыла, слегка нахмурившись:
— Я устала. Не до разговоров.
Она нехотя отступила, пропуская его.
Настя не подслушивала — она включила мультик Косте и ушла в ванную. Когда она вышла, Илья стоял у окна, а Зинаида Петровна сидела на диване.
— Ну что ж, — глухо сказала свекровь. — Я подумаю.
— Подумай, пожалуйста. Но долго не затягивай. Мы больше не можем жить вот так.
Она ничего не ответила.
В тот вечер Зинаида Петровна опять ужинала в своей комнате. Но впервые за последние недели она сказала: «Спокойной ночи» — и Насте, и Илье.
Прошло три дня. Настя не задавала лишних вопросов. Она видела: Илья держится уверенно, хотя внутри явно был на пределе. В воздухе чувствовалось напряжение, как перед грозой — ни одного грома, но всё внутри будто сжимается от ожидания.
В субботу утром Зинаида Петровна вышла на кухню в своём махровом халате, с аккуратно уложенными волосами и серьёзным лицом. Она села за стол, налила себе чаю и кивнула Насте:
— Я хотела бы поговорить.
Настя повернулась к ней, оставив миску с овсянкой на столешнице.
— Я решила, — начала свекровь с расстановкой. — Я уеду. Пока — к сестре. Потом к себе, как ремонт доделают.
Настя замерла, не зная, что сказать.
— Я не хочу быть причиной того, что в вашей семье трещины появляются. Я люблю Илью. И Костю. И… — она вздохнула, — ты права. У вас своя жизнь. А у меня свои привычки и представления. Мы слишком разные.
— Спасибо, — сказала Настя. — Мне очень важно было это услышать.
— Я не прошу прощения. Я… просто ещё учусь принимать, что мой сын — взрослый. И не мой.
В кухню вошёл Илья, остановился на пороге, услышав последние слова.
— Мам, я всегда твой. Но теперь — я ещё и муж, и отец. И мне важно, чтобы дома всем было хорошо. В том числе тебе. Но не как «принято», а как мы решили.
Она кивнула. Глаза её заблестели.
— Я уеду в понедельник. Вещей у меня немного. Автобус утром. И не надо меня провожать, как на войну. Всё нормально.
В воскресенье Настя сварила борщ, хотя и не любила его готовить. Но в этот день — в последний вечер перед отъездом свекрови — ей почему-то захотелось сделать что-то привычное, домашнее. Зинаида Петровна молча поела, вытерла губы салфеткой и кивнула:
