— Буду, — кивнула Нина Петровна, усаживаясь за стол. — Только не как в тот раз, когда ты подсунула мне какую-то водичку. Чай должен быть таким, чтоб ложка стояла!
Катя достала самую крепкую заварку. Такую, что краснодарскому асфальту в июле и не снилась. Специально держала для свекрови — для своеобразной пятничной церемонии.
Она наливала чай, а в голове билась единственная мысль: «Господи, пусть Федя сегодня придёт пораньше».
Но Федя не приходил раньше семи. Никогда.
А часы показывали только начало седьмого.
Впереди был ещё целый час пресловутого чаепития, которое больше напоминало допрос с пристрастием.
Катя поставила перед свекровью чашку с крепчайшим, почти чёрным чаем и присела напротив. Ещё час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Она справится. Она художник — у неё богатое воображение. Например, сейчас она может представить, что сидит не на кухне со свекровью, а… в зоопарке, напротив клетки с особо раздражительным хищником.
А ведь за этот час нужно успеть перемыть всю посуду, протереть плиту, разобрать вещи, проветрить — подготовить дом к приходу Феди. Но не при свекрови. Только не при ней. Стоит Кате взяться за тряпку, и Нина Петровна тут же начнёт: «Не так трёшь», «Здесь пропустила», «Моющее средство не то используешь». А ещё хуже — если попытается «помочь».
Её помощь — это молчаливый, демонстративный пересмотр всех Катиных действий. Вымытые тарелки будут перемыты, протёртые поверхности — протёрты заново, с особым усердием и поджатыми губами. Нет уж, лучше уж потом, когда свекровь уйдёт, в двойном темпе наверстать.
— Ты когда уже ребёнка Феде родишь? — без вступления начала Нина Петровна, отхлёбывая чай. — Всё рисуешь да рисуешь. Верка с пятого этажа говорит, её дочка уже на третьем месяце. А вы всё никак. Или не получается?
Катин воображаемый зоопарк мгновенно рассыпался в прах.
Впереди был очень, очень длинный час. И гора дел, которые придётся делать в спринтерском темпе после ухода этой женщины.
Телефон свекрови заиграл мелодию из «Служебного романа». Катя невольно скривилась — даже рингтон у этой женщины был советский, как и всё мировоззрение.
Нина Петровна выудила из сумки кнопочный телефон и, бросив на Катю предостерегающий взгляд, удалилась в коридор.
— Да, Верунь, — донеслось оттуда. — У них я, у них…
Катя с облегчением выдохнула. Пять минут передышки. Пять минут без этого скрипучего голоса, от которого зубы сводит.
Она бездумно гоняла ложкой заварку по дну чашки, когда до неё долетели обрывки фраз.
— …представляешь! Сидит тут, мажет холсты, а толку? Да-да! Федя работает как вол, а эта кисточками по холсту водит! Творческая она, видите ли…
