Он тот самый мужчина, в которого я влюблена без остатка, за которым замужем уже пять с половиной лет. Как он мог так поступить? Нет, это не может быть правдой. Всё это ошибка, какая-то ужасная ошибка, и я просто слишком впечатлительна, чтобы воспринимать это всерьез.
Я повторяю эти мысли словно мантру, чтобы заглушить внутренний голос тревоги. Мы медленно идём вдоль стен, украшенных картинами, на которые я смотрю лишь мельком. Не потому что мне интересно, а потому что так надо. Для Дениса, для его репутации, для глаз тех, кто с жадностью наблюдает и готов любой момент обглодать нас до костей.
— Денис Александрович, Аэлита Владимировна, вы сегодня великолепны! Впрочем, как и всегда. Позволите сделать кадр? — к нам подходит фотограф, на шее у него яркий оранжевый шарф, который выделяется на фоне приглушённых тонов зала.
— Почему бы и нет? — Дэн отвечает без тени сомнения, ведет себя так, будто ничего не происходит. Я же варюсь в собственных кошмарах, пытаюсь отделить правду от лжи, понять, что из этого настоящие факты, а что — плод моего воображения.
Меня не отпускает тот мимолётный взгляд, которым он окинул ребёнка. В моём сердце застрял этот испуг, едва заметный, но такой живой. И лицо Титана Туманова, который мельком взглянул на меня — в нём тоже промелькнул страх, который почти никто не заметил.
Боже, я схожу с ума. В голове крутятся тысячи вопросов, и я молю только об одном: чтобы эта выставка поскорее закончилась. Потому что если я сейчас не выскажусь, если Денис не даст мне ответов, меня просто разорвёт изнутри — на части, которые уже не собрать.
Наконец, мы выходим из душного зала на свежий воздух парковки. Я перевожу взгляд на мужа, а он будто сторонится меня, спешит к машине, словно хочет поскорее убежать. Невероятно, как в нём сочетается дьявольская самоуверенность и одновременно нервозность, которую я чувствую каждой клеточкой.
— У тебя сегодня были планы с подругами на вечер? Отвезти сразу туда? — выпаливает Дэн, голос его напряжён, в нем слышится желание сбежать. Он знает, о чём я сейчас спрошу, и боится этого.
— Дэн. Надо поговорить. На чистоту.
Он хмурится, но потом выдавливает едва заметную ухмылку и качает головой. Это раздражение на грани с усталостью.
— На чистоту, — повторяет он сам себе, словно пытается убедить себя в чём-то. Сердится.
Втягивает носом воздух и на мгновение закрывает глаза. Я знаю этот жест — он так делает, когда кто-то из подчинённых совершает серьёзную ошибку. Надеюсь, он злится на себя, а не на меня сейчас! Ведь это ведь не меня назвали папой.
Дэн обходит машину и открывает мне дверь. Стоит близко, но между нами словно зияет непреодолимая пропасть. Он весь колется невидимыми шипами, и я чувствую это на уровне инстинктов.
— Садись в машину, — кивает он в салон. Тон не приказной, но давящий, от которого у меня внутри сжимается сердце. Мне такое не нравится, и он это прекрасно знает. — Не на парковке же говорить о твоей «чистоте».
