С тех пор дом словно омертвел. Холод просачивался даже в солнечные окна. Полина мыла посуду — и слышала, как за ней кто-то дышит. Поворачивалась — никого. Клала ложки в ящик — и понимала, что не туда: мама бы положила в другой. Сны снились странные: будто мама зовёт из ванной, как раньше. Только теперь — не голос, а шорох, словно вода капает.
Полина встала, пошла к раковине. Там всё ещё лежала тряпка, которой она вытирала лицо маме в последние дни. Она была сухая, но запах — этот кислый, как старое молоко, запах страха и конца — остался.
Она свернула тряпку, как бинт, и положила в мусор.
За окном моросил дождь.
Она поставила чайник, нашла последнюю пачку чая с бергамотом — маминым любимым — и заварила себе крепкий, почти чёрный настой. Губы тронула еле-заметная дрожь, когда она поднесла чашку к лицу. В памяти всплыли эти утренние разговоры, ещё до болезни: про соседку Любу, про курс доллара, про погоду. Такие мелочи — а теперь их не будет никогда.
Телефон на кухонной полке загудел. Сообщение: «Прости. Мы не хотели так. Если передумаешь — мы рядом». Лариса.
Полина выключила звук. Вышла в коридор, открыла шкаф. Мамин халат — розовый, стёганый. Она провела рукой по ткани. Как же пахнет мамой. Всё ещё пахнет. Зачем же вы, гады, пришли всё это грабить?
Родня. Какое мерзкое слово стало.
Семейные сборища, на которые мама её таскала. Эти застолья с селёдкой под шубой и смехом Гали, который раздражал до зубной боли. Эти тосты фальшивые «мы одна семья», и при этом — никто никогда не спросил у Полины, как она, чего хочет, как ей живётся.
Нет, она не отдаст им ничего. Ни комнаты, ни квадратного сантиметра. Всё, что осталось — это не просто имущество. Это последние следы мамы. Последняя линия обороны. Её не продавать надо, а охранять, как святыню.
Полина включила телевизор, но тут же выключила — звуки раздражали. Взяла тетрадь, где мама вела записи — рецепты, номера телефонов, адреса. Перелистывала страницы, будто по ним можно было воскресить её.
На одной странице — записка: «Полиночка, помни, ты у меня самая сильная. Если останешься одна — не бойся. Ты справишься. Я верю в тебя».
Полина плакала. Долго и беззвучно, прижав тетрадь к груди.
Наутро было тихо. Непривычно тихо. Ни шагов сверху — у соседей, которые вечно топали, как кони, — ни криков детей во дворе. Будто мир поставили на паузу.
Полина проснулась раньше обычного. Спала в маминой спальне — как-то сразу перешла туда, с первой ночи после похорон. На её кровати. Под тем самым одеялом, которое мама штопала и не хотела выбрасывать, «пока не рассыпется совсем». Одеяло пахло стиральным порошком и чем-то ещё — то ли валидолом, то ли просто старостью.
Она сидела в темноте, пока за окном медленно не стало серо. Потом пошла на кухню, поставила чайник, взяла кусочек хлеба. Аппетита не было, но желудок урчал.
