— Ну, ты же знаешь маму. Она считает, что ты должна быть рядом. Тем более, они хотят, чтобы ты летом с Димкой помогла.
Димка — мой племянник, Ленкин сын. Пять лет, энергия как у ядерного реактора. Лена с мужем вечно заняты, и родители давно решили, что я — идеальная бесплатная нянька.
Летом они обычно сплавляли его со мной на дачу, а я сидела там с ним, вместо того чтобы кодить или хотя бы спать. И вот теперь это стало аргументом против моей поездки.
— Лен, я не обязана жертвовать всем ради Димки. У вас своя жизнь, у меня — своя.
— Ой, Ань, не начинай. Ты всегда такая независимая, а мы тут как будто не семья.
Она повесила трубку, а я осталась стоять с этим «не семья» в голове. Вечером я поехала к родителям. Надо было разобраться.
Дома пахло рассольником. Мама сидела за столом, отец листал газету, хотя я точно знала, что он ее не читает — просто ритуал. Я бросила сумку на диван и начала:
— Ну, рассказывайте, что за планы, из-за которых я должна все бросить?
Мама вздохнула так, будто я уже довела ее до инфаркта.
— Аня, мы с отцом старые, нам тяжело. Лена с Димой сама не справляется, а ты вечно где-то пропадаешь. Мы решили, что ты должна вернуться домой. Хватит этой Москвы, этих компьютеров. Найдешь работу тут, будешь рядом. А то уедешь в Америку, а мы тут что, одни останемся?
Отец отложил газету и добавил:
— Ты думаешь только о себе. Семья — это важнее всяких там заграниц.
Я смотрела на них и понимала, что они правда верят в это. Для них моя карьера — это какой-то каприз, эгоистичная блажь. А я-то думала, что они хотя бы немного мной гордятся.
— То есть вы хотите, чтобы я бросила все, ради чего я работала, и вернулась сюда варить борщ и сидеть с Димкой?
— А что в этом плохого? — мама вскинула брови. — У тебя что, своей семьи не будет? Детей не хочешь?
— Мам, мне 29. У меня еще есть время. А вот шанс поехать в Штаты — он сейчас или никогда.
Отец покачал головой:
— Ты всегда была упрямая. Но это уже не упрямство, это эгоизм.
Я ушла, хлопнув дверью. В машине я сидела минут десять, просто глядя в темноту. Они не понимают. И не поймут. Но почему-то внутри все равно ныло — как будто я правда их предаю.
Неделя прошла как в тумане. Я работала, готовилась к поездке, но каждый вечер телефон мигал новыми сообщениями от мамы: «Подумай о нас», «Ты нас совсем не любишь», «Лена плакала, говорит, ты ее бросила».
Лена, кстати, тоже подключилась: звонила, ныла, что я «слишком крутая для семьи». Я пыталась объяснить, что это не про них, а про меня — про то, кем я хочу быть. Но они слышали только себя.
В пятницу я сидела в офисе допоздна. Команда уже разошлась, а я смотрела на письмо с билетами. Вылет через две недели. И тут я поняла: если я останусь, это будет не просто отказ от поездки. Это будет отказ от себя. От той Ани, которая в 18 лет уехала в Москву с одним рюкзаком, которая училась кодить с нуля, которая мечтала однажды увидеть Кремниевую долину не только на экране.
— Мам, я еду. Это мое решение. Я вас люблю, но я не могу жить вашей жизнью.
