— Утром. Такси. До автостанции. А дальше — как хотите. Но тут вам больше не курорт.
Я пошла спать. В спальню, с закрытой дверью.
И да, я впервые за месяц выспалась.
Утро началось с гробовой тишины. Подозрительной. Знаете, как в фильмах: когда всё слишком спокойно — жди беды. Только у нас беда выглядела как Света, стоящая на кухне в моём халате и жарящая яичницу. Смущённой она не выглядела.
— Доброе утро, — сказала она, даже не обернувшись. — Надеюсь, ты остыла.
— Остыла, — кивнула я, доставая из холодильника масло. — И холодильник, кстати, тоже остыл, потому что вы опять не закрыли дверь. Надеюсь, тебе будет вкусно без сыра и колбасы — я их выкинула.
Света вздрогнула, наконец обернулась.
— Ты что, совсем, что ли?
— Да, — ответила я с такой спокойной уверенностью, что сама себе позавидовала. — Совсем. Всё. Веселье закончилось. К полудню, чтобы никого не было.
Она уставилась на меня, как на вирус. Потом фыркнула и пошла в комнату — будить брата. Миша вывалился с матрасом и подушкой в руках, недовольно морщась.
— Лен, ну не драматизируй, а? Что мы тебе — чужие, что ли?
— Чужие. Именно. Вы мне — чужие. И давно.
И тут появился Андрей. В своей любимой майке с вытянутым воротом, в шортах и с лицом, на котором было написано «я вообще не готов к этому утру».
— Ты серьёзно? — сказал он. — Ты выгоняешь мою семью?
— Нет, Андрей. Я защищаю себя. И, если хочешь знать, свою психику. Я месяц живу как в аншлаге: чужие носки в ванной, чужие тапки на крыльце, чужие мысли в моей голове.
— А ты не думала, что они просто хотели помочь?
— Помочь?! — я рассмеялась. — Помочь чем? Валя каждый день критикует, как я режу салат, Света открывает мою косметику, а Миша считает нормальным сидеть в трусах на моём диване! Помочь, блин… мне легче пиявки на лицо налепить.
Свекровь появилась на кухне последней. В шали, с губами, сжатыми в одну упрямую линию.
— Я знала, что ты эгоистка, — сказала она, аккуратно сев на табурет. — Я сразу сказала Андрюше: не та это женщина. Холодная. Карьеристка. С домом не справится. Внуков не родит.
Я медленно положила вилку на стол.
— Я, Валентина Григорьевна, внуков не обещала. Дом — мой, и я с ним справляюсь, пока в нём не бегают трое взрослых бездельников с амбициями на пожизненное поселение. Всё. Заканчиваем цирк.
И тут — внимание — Андрей вдруг сказал:
— Мам, ну правда… Может, правда соберётесь? Ленке тяжело. Мы же просто приехали, а она… Ну, она не готова была.
Я повернулась к нему.
— Ты только что стал мужчиной, — сказала я с сухим смешком. — Только лет на десять позже, чем надо было.
Он смутился. Но слов назад не взял. А Света с Мишей уже начали швыряться вещами.
Свекровь, правда, собралась не сразу. Сидела, как старая статуя у фонтана, только вместо воды — укор. Но к обеду все ушли. Да, ушли.
А Андрей остался. Сел на крыльцо, закурил. Хотя не курил лет пять.
Я стояла в дверях и смотрела на него.
— И что дальше? — спросил он.
— Дальше — по-честному. Или ты живёшь со мной. Или возвращаешься к маме. Без полутонов.
